– Привет, детка, – окликнула инспектор Милу. Судя по голосу, Джоди нервничала, но не хотела, чтобы дочь это заметила. Сегодня причина определенно была не в обычных переживаниях насчет того, как бы Мила не сорвалась: Луну тревожило нечто еще.
– Привет! Как дела? – отозвалась Мила, продолжая вязать узлы на запирающихся карабинах. Она всегда чутко улавливала настроение матери, даже в раннем детстве, и замечала малейшие перемены. Эта бдительная чувствительность лишь обострилась после смерти отца. Девочка очень горевала по нему, но вдобавок ей пришлось наблюдать сокрушительное мамино горе и по возможности помогать Джоди справиться с неуправляемой бурей эмоций. Мама не без причины порой называла дочку «мой маленький Грэм», ведь прежде именно он не давал чувствам Джоди выйти из берегов. Теперь за это отвечала Мила.
– Спустись, пожалуйста, на минутку, – попросила мать.
Мила заметила, что та поглядывает на битый белый пикап, остановившийся прямо за оградой, и сразу сообразила, что дело в тех, кто сидит в салоне чужой машины.
– О’кей, уже иду, – сказала девочка, несколькими быстрыми рывками проверила, надежны ли узлы, с натренированной ловкостью бесстрашно попятилась к краю крыши, спрыгнула и грациозно, как паук по паутинке, спустилась на землю. Потом отцепила карабины от веревки и обняла маму.
– Что за козел во внедорожнике? – спросила она.
– А ты ничего не упускаешь, да? – Джоди улыбнулась дочери и потрепала ее по волосам.
– Папу упустила. Мне его не хватает, – без малейшей паузы ответила та.
– Ты соображаешь так же быстро, как и он, – отметила мама. – Идем в дом, расскажу про козла.
– Оки-доки, – согласилась Мила.
– Держись рядом со мной, но веди себя естественно, а не встревоженно.
– Я и не тревожусь, так что притворяться не придется.
Оскара они обнаружили на боковой террасе в кресле-качалке. Священник сидел под шпалерами из красных перчиков с книгой на коленях, а рядом на плетеном столике лежал его мобильный и стоял стакан чая со льдом. Похоже, Оскар специально расположился у перил за стеной мальвы, чтобы приглядывать за Милой. Он был хорошим дядей и оберегал племянницу, не становясь у нее на пути. И, судя по всему, не хуже девочки разбирался в маминых настроениях: вот и сейчас сразу все понял.
– Привет, – сказал он, встречая сестру с Милой у лестницы. – Что случилось?
– Пошли в дом, – бросила Джоди.
– Маму преследовали, – объяснила Мила, кивнув в сторону пикапа у ворот. – Вот на этом дерьмовом внедорожнике.
– Следи за языком, – велел Оскар.
– По научным исследованиям, те, кто позволяет себе выругаться, честнее остальных, – парировала Мила.
– В дом, – велела мама, придерживая дверь, пока остальные входили, и заперев ее за собой. – План номер четыре, – сообщила она родным, немедленно принимаясь запирать и проверять все окна и двери, задергивать занавески и опускать жалюзи.
– Напомни, который из них номер четыре? – спросил у Милы Оскар.
– Просто иди в мамину комнату и жди меня там, – отозвалась та. Она открыла оружейный шкаф, прижав к сканеру большой палец, достала помповое ружье «ремингтон» двенадцатого калибра и зарядила его. Потом спокойно отправилась в комнату матери, самую дальнюю во всем доме, и обнаружила там дядюшку, нервно расхаживающего из угла в угол.
– Может, полицию вызвать? – спросил он.
– Мама и сама из полиции, – напомнила Мила.
Когда дело доходило до огнестрельного оружия, Оскару становилось неуютно, Мила видела это по глазам.
– Все нормально, – заверила она, – я знаю, что делаю. – Девочка любила стрелять по мишеням: стрельба была их общим с мамой хобби. Еще обеим нравилось ездить верхом и сочинять, только Мила писала не стихи, а тексты песен.
К дверям комнаты подошла мама, чтобы удостовериться: родные там.
– Сядьте на пол и не высовывайтесь.
– Пожалуйста, хоть кто‑то может мне объяснить, что происходит? – взмолился Оскар, когда Мила, успевшая расположиться на деревянном полу, свободной рукой схватила его пониже локтя и потянула к себе.
– Да я тут на прошлой неделе оштрафовала одного, – пояснила инспектор будничным тоном. – Может, ничего и не происходит, но ты ведь знаешь правила. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Похоже, сегодня поганец решил за мной проследить. Схожу выясню, чего ему надо.
– Плохо дело, – сказал Оскар.
– Да нет, это теперь вариант нормы. Мы знали, что такие вещи будут происходить.
– Все в порядке, – заверила Мила дядю, – честное слово.
– Я собираюсь выскользнуть в боковую калитку и зайти этому придурку в тыл. Посмотрим, действительно ли он намерен наехать на меня в моем же доме. А вам, пока я буду с ним разбираться, придется зависнуть тут.
– За что ты его оштрафовала? – поинтересовалась Мила.
– За браконьерство и нанесение ущерба дикой природе. Обычная фигня.
– Выходит, он лузер какой‑то?
– Вот именно, – ответила мама и добавила: – Детка, запри за мной, а что делать дальше, ты знаешь. Всё как на тренировке.
– Только это не тренировка, а на самом деле! – возбужденно улыбнулась Мила.
– Боже милостивый, – буркнул Оскар.
– Скоро вернусь, – пообещала мама.
Глава 8
Марджори была хорошенькая, если не обращать внимания на нос. Помнится, ее родной дедушка уверял, что нос у нее как у некого Карла Молдена [16]. Правда, дед утверждал это лишь спьяну, зато и пил каждый день. Неважно. Бабушка же говорила, что нос всегда можно исправить – а вот душу? Впрочем, душа в исправлениях не нуждалась, поскольку Марджори была благочестивой арийской женщиной, а когда дело касается Иисуса, только это имеет значение. К тому же, чтобы работать кредитным инспектором в банке, красота не требуется, достаточно здравого смысла и умения ладить с числами. Потому‑то Марджори, которая охотнее посещала бы очень привлекавшие ее собрания литературного клуба для набожных леди, посвятила себя сокращению количества нелегалов, которые пересекают открытую границу и разрушают Америку изнутри. Кто‑то же должен заниматься беженцами и проблемами, которые вместе с ними появляются, вроде изнасилований и болезней. Потому что всякие политиканы, чтоб им пусто было, даже не чесались исправить дело. Прищурив симпатичные зеленые глаза, Марджори, чтобы скоротать ожидание, машинально щелкала замком дверцы фургончика «шевроле-экспресс».
– Прекрати, – проворчал Леви.
Он служил ей партнером в любви и в борьбе, хотя иногда трудно было понять, где кончается одно и начинается другое. У Марджори случались свои заскоки, которые Леви ненавидел. Работал он при этом в сфере недвижимости, а люди этой профессии часто бывают слишком уж придирчивыми и дотошными. Марджори тоже кое-что очень не нравилось в нем. К примеру, ей хотелось бы, чтобы Леви ходил на библейские занятия для мужчин, о которых она ему рассказывала. Там его научили бы принимать решения с участием сердца, а не одной только головой. Леви перестал посещать их церковь после того, как туда повадилась одна арабская семья, и его можно понять. Но ведь вины пастора тут нет! Тот и сам не хотел принимать чужаков: пусть они и уверяли всех, что исповедуют христианство, на самом деле наверняка были мусульманами.
Внедорожник был припаркован возле старой покрышки на пустой стоянке неподалеку от Уэст-Бакай-роуд и Южной 35‑й авеню в Южном Финиксе, где живут сплошные мексиканцы. Даже просто находясь тут, Марджори чувствовала себя запачкавшейся. Казалось, когда все закончится, ей потребуется принять ванну с дезинфицирующим средством. На Марджори были джинсы со стразами (она сама их усовершенствовала при помощи простенького набора от «Хобби лобби») и футболка с американским флагом.
Леви наблюдал за задней дверью торгующего фастфудом сетевого ресторанчика при помощи видавшего вида бинокля, купленного на гаражной распродаже. Со свежевыбритой головой, бородкой, новой серьгой и татуировкой во всю грудь Леви выглядел даже сексапильнее обычного. Во всяком случае, для Марджори. Иногда она удивлялась, что он в ней нашел: у него‑то нос был безупречен. На автобусных остановках Скотсдейла были расклеены рекламные объявления с фотографией Леви, и девицы иногда звонили ему в офис, пытаясь узнать, свободен ли он. Кроме шуток, эти клуши не собирались совершать операции с недвижимостью, ничего такого; они просто хотели ее мужчину. Леви мог бы выбрать любую. Но выбрал Марджори.
