– А вы сказали, что десять лет назад был человек, сделавший подобное. Он вдруг через десять лет снова проявился? Или все время не прерывался?
– Преступление было совершено впервые за десять лет.
– А с чего это он вдруг снова проявился? – Чунсон задал острый вопрос.
– Меня тоже это интересует. Но на данный момент я планирую уделить время сбору показаний относительно того, что и где делал каждый из вас в четверг 11 августа. Вам всем тоже надо это знать.
– Погодите, надо начать с этого. Есть двое, кого вы внедрили. А кто это? Нам надо знать, – снова влез Чунсон, а Кичжун нахмурился.
– Эту информацию я раскрою позже.
– Где это видано?! Если мы будем знать, кто это, то сможем сузить круг подозреваемых.
– Прошу пока слушаться меня. В свое время я раскрою эту информацию.
– Слов нет! Отсебятина какая-то! – пробормотал Чунсон, покраснев, а Юнги поднял руку и, обращаясь к Чунсону, спросил:
– А вы сами разве не можете быть тем, кого внедрили организаторы?
Все изобразили на лице неловкость, а Чунсон – такое выражение, будто услышал нечто неслыханное.
– Слушайте, я тут изо всех сил пытаюсь выяснить, кто это, а вы мне заявляете, что это я? Это вообще в какие ворота?
– Как ни крути, двое сейчас играют на публику. И, возможно, как раз вы и переигрываете. И я могу быть таким человеком. А самое главное – разве преступник не знает, кто эти двое?
В ответ на логичное разъяснение Юнги у присутствующих появилось на лицах беспокойство.
Но Кичжун не проявил никаких эмоций и сказал невозмутимым тоном:
– Это предоставьте мне решать.
В словах Юнги было здравое зерно. Преступник уже знает данные жертв, знает, кого он убил. Можно подумать, что в такой ситуации бессмысленно скрывать, кто те двое, кто заменяет покойных. Однако Кичжун не стал раскрывать информацию для того, чтобы посмотреть на реакцию. В реакции преступника и невиновных явно должна быть какая-то разница. Хотя бы в их взгляде.
– В современном мире на каждом углу камеры или регистраторы. Как можно не поймать преступника?
– Злодей просчитал слепые зоны. А где попал на записи, там невозможно определить личность.
«Преступник изначально был таким. Типаж, который все заранее как следует изучает. Он использовал структуру местности. Поэтому можно предположить, что, когда он планирует убийство, его основным объектом планирования становится именно «местность», а не «человек». А теперь он совершил преступление, в котором «человек» оказался на центральной позиции. Какова причина? Почему он изменил себе? Стоп, а может, просто изначально именно человек и был его главным объектом?» – Сжав зубы, Кичжун прокручивал про себя эти мысли.
– Итак, прошу каждого по очереди сообщить свое алиби на указанные дни. Начнем с проживающего в комнате номер один.
Место проведения эксперимента оплела напряженная атмосфера, иная, чем царила до сих пор.
– Да что же вечно я первая! – возмутилась Минчжу. И поделать ничего при этом не могла. Пригладив длинные волосы, она начала давать показания: – То есть можно просто рассказать, что я делала в течение двух недель до начала второго этапа эксперимента? Так. Ну, я практически все время провела дома… Четверг, 11 августа? В тот день как назло шел дождь, а у меня было много встреч, а как дождь перестал, где-то часов с трех, я уже сидела дома. 17 августа вообще целый день просто дома отдыхала.
На самом деле она ходила не совсем на встречи, а на собеседования, но ей хотелось, насколько возможно, не раскрывать личную информацию. Ведь ее слушал убийца.
– А есть кому подтвердить, что вы отдыхали дома? – спросил Кичжун.
– Некому. Я была одна.
– То есть в тот день вы могли совершить преступление? – спросил Сухо, прищуриваясь.
– О чем вы говорите? Говорю же, я отдыхала!
– А кто это докажет? Сами говорите, что доказать не можете.
– А что поделать, если я была одна!
– Может, по расчетам карточкой можно как-то проверить? Полиция же такое может. – Когда Сухо вставил свое словечко, Кичжун сделал жест руками. Это был призыв не вмешиваться, а вовсе не просьба говорить правду.
– Вы работали в торговой фирме, верно?
– Да.
– И сейчас вы ищете работу?
– Да.
Необходимость признаться в своих денежных затруднениях затронула чувство собственного достоинства Минчжу, и она прикусила губу. Но это, по всей видимости, не интересовало Кичжуна.
– Теперь послушаем других. В показаниях госпожи Ким Минчжу нет расхождений с тем, что установлено следствием.
– У вас нет материалов следствия, откуда же вы знаете? – скрестив руки на груди, спросил Чонсоп с присущей ему циничной интонацией.
– Все это есть у меня в голове. Следующий. Второй номер. Сначала представьтесь.
Сиён с испуганным лицом осторожно подняла руку. Она почувствовала себя неловко, когда все взгляды сосредоточились на ней.
– Хан Сиён.
– Сообщите, пожалуйста, свое алиби на 11 и 17 августа.
Сиён моргала своими круглыми глазками на детском личике, которое делало ее моложе своих лет. Растерянное такое личико.
Какое-то время она молчала и лишь разминала руки. И когда терпение окружающих уже достигло предела, раздался ее тонкий голосок:
– А вот… Оба погибших – это женщины?
– А почему вы спрашивате?
– Просто если хотя бы один из погибших был мужчиной, то вряд ли преступник – женщина. И физически она слабее. Как бы она совершила преступление, да еще и не оставив никаких следов? Нельзя ли спрашивать алиби только у мужчин?
Провокационный вопрос при этом имел смысл, и все взгляды переместились на Кичжуна.
Он вздохнул:
– Как я уже говорил, размер обуви у всех одинаковый, поэтому ни рост, ни пол преступника определить невозможно. Хорошо. Я поделюсь с вами следующей информацией. Жертва «А», убитая 11 августа, в доме которой были обнаружены следы проникновения, была женщиной. Жертва «В», убит 17 августа, в доме нет следов проникновения, – мужчина.
Юнги поднял руку.
– Вы же профайлер, так? И говорите, что имели дело с другими преступлениями, которые совершил этот человек. И вы не можете понять по характеристикам, мужчина это или женщина? Хотя бы что из этого более вероятно – вы наверняка уже думали об этом.
Когда Кичжун внимательно посмотрел на него, Юнги поднял руки, словно показывая, что не имел дурных намерений.
– В принципе, более велика вероятность того, что это мужчина. Однако ввиду того, что это только гипотеза, мы ведем расследование, не исключая также и вероятность того, что преступником является женщина. В процессе расследования крайне опасно делать преждевременные выводы.
Комментируя это, Кичжун посмотрел на Сиён, словно подстегивая ее к ответу. Она начала говорить, запинаясь:
– Я работаю в школе… Это было время каникул. Для учеников каникулы, а учителям часто надо выходить на работу, но мне в этот раз было не надо. Конечно, перед началом занятий будет уже понапряженнее… Короче, на оба дня у меня нет алиби. У меня такой характер, что я не особо куда хожу развлекаться, так что из дома я почти не выходила.
– А кто мог бы подтвердить? – спросил Чунсон.
– Нет таких. Я живу одна.
Произнося слова о том, что живет одна, Сиён будто пожалела о том, что сказала, и оглядела всех глазами с подрагивающими ресницами.
Чунсон издал смешок, словно услышав какую-то глупость.
– Слушайте, если каждый будет говорить, что был один, зачем этот разговор? Мы вообще для чего тут взаперти этим занимаемся?
Все лишь пытались угадать мысли друг друга, а Кичжун резко вздохнул. Напряженные взгляды устремились на него.
– А что делать, если человек был один? Насочинять, что ли? – Минчжу ответила вместо Сиён. Ей было обидно, что ее саму подозревали.
– Госпожа Хан Сиён, зачем вы говорите неправду? – Вопрос Кичжуна был совершенно неожиданным. Сиён захлопала еще больше увеличившимися глазками.
– Как неправду?
