– А Пати?
Марк помолчал.
– Она вообще может не иметь к этому никакого отношения. Боуман знал про ее связь с директором гимназии и мог рассказать Ренару… Если бы Ренар считал, что ребенок от меня, то… не стал бы его убивать, наверное? Слишком интересный объект для исследования. Но кто знает, что в голове у психопата? Если пила и правда ему понадобилась, чтобы расчленить тело… он мог счесть Пати неподходящей партией, не знаю. Расизм никто не отменял. Черт, все-таки нам тут нужен профайлер! Ну, или в самом деле у него просто что-то свое к женщинам. Это может быть вообще не связано со мной. Ладно, поехали домой. Я все равно уже ничего не соображаю. А ты как? Нашла что-то интересное?
Алис вздохнула, чуть улыбнулась:
– Разве что с философской точки зрения.
Марк внимательно на нее посмотрел – как обычно, своим взглядом василиска, – словно… прислушивался.
– Я так и думал.
* * *
Живая пульсация. Биение сердца. Красная нить.
Алис вышла за ним из машины. Вдохнула тяжелый, сырой воздух – низко надвинувшееся небо набрякло, подтаявший снег лежал вокруг серыми ноздреватыми кучами, а из леса, казалось, снова наползал туман. Уже стемнело, и городок выглядел сейчас еще более мрачным и неприютным, чем обычно, словно застывшим в каком-то неподвижном лимбе, вне времени и пространства.
На мгновение ей вдруг показалось, что они с Марком – единственные две живые точки в этом мертвом мире.
Дверь открылась, и дом поглотил их, тоже, словно часть этого лабиринта, окружил своими стенами. Тишина. Алис поймала себя на том, что невольно вспоминает дневники Беатрис. Ей и самой сейчас казалось, что здесь как-то мало света, что в углах клубится тьма, а по комнатам разбрелись тени; как будто в пространстве сами собой возникали невидимые стены или зеркала, искажающие реальность, как будто лабиринт увеличивался, рос прямо на глазах. И они с Марком расходились в нем все дальше и дальше.
Поужинали они быстро, уткнувшись в свои смартфоны.
– Я уберу, – сказал он, когда Алис отставила тарелку.
Она кивнула.
Ушла в темную гостиную, встала посреди комнаты, слушая, как Марк на кухне гремит посудой. Даже этот такой домашний звук казался одиноким и тревожным.
Казался. Вот в чем дело. Все сейчас ей только казалось. Как и Марку. Они оба множили сейчас эти стены, эти искажения и иллюзии, оба словно превратились в поставленные напротив друг друга зеркала. Оба питали страх своими страхами, создавая этот бесконечный лабиринт ужаса.
Но даже сейчас, сквозь эту нарастающую тревогу, она отчетливо чувствовала живое биение пульса.
И чувствовала, что ей надо сделать. И чувствовала, что сил на это хватит.
* * *
Марк все еще чем-то гремел на кухне – Алис замерла на мгновение, прислушиваясь, а потом тихо проскользнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Сложила на стол то, что принесла с собой. Несколько пакетов, коробку. Поставила рядом флакон духов и футляр с помадой.
Руки были ледяными, а щеки горели. И сердце билось так сильно, прямо в горле, что никак не получалось вдохнуть.
Дрожащими пальцами Алис вскрыла первую упаковку, вытащила из пакета черные чулки и пояс. Закусив губу, погладила приятную шелковистую ткань. Из другой упаковки достала черную короткую юбку, полупрозрачный топ. Открыла коробку – сбросив тонкую упаковочную бумагу, составила на пол красные туфли на шпильках.
А потом решительно, не давая себе опомниться, разделась, стащив с себя все разом, всю одежду вместе с бельем, словно скинула старую кожу.
Теперь нужно было облачиться в новую.
Боевой наряд. Доспехи, в которых она шла сражаться и победить.
Сначала это все равно казалось чужим. Незнакомым, странным и в то же время волнующим. Она словно вступала в ледяную воду, входила на неизведанную территорию – по чуть-чуть, осторожно, привыкая – и чувствовала холодок этих еще ни разу не надетых вещей, которые тоже как будто встречали ее с недоверием. Никак не могла натянуть чулок, расправить подвязки, потом пристегнуть пояс. На юбке застряла молния, а тонкая полупрозрачная ткань топа едва не порвалась от резкого движения.
Алис выдохнула, бросив взгляд на туфли. Словно они были живыми и опасными существами, к которым нельзя прикоснуться так просто. Отчего-то надеть их казалось самым страшным.
То, что так пугало Марка. То, что – по удивительному совпадению – точно так же пугало и ее. Еще одна иллюзия, рожденная страхом. Еще одно искажение кривых зеркал.
Обычный предмет, который они оба сами наделяли смыслом.
Она шагнула вперед – зажмурившись, просунула сначала одну ногу, чувствуя, как тут же напряглась голень от непривычного ощущения высокого каблука. Потом другую. Наклонившись, на ощупь по очереди застегнула тонкие ремешки вокруг лодыжек.
А потом с резким выдохом выпрямилась, открыла глаза и взглянула вниз.
Туфли сели идеально. Как будто были созданы для нее. Как будто тут же ее узнали, как будто только и ждали, когда она наконец решится. Словно алый огонь вспыхнул там, внизу, у кончиков пальцев, вихрем взвился по ней вверх, рассыпался искрами по всему телу – преображая ее, меняя, мгновенно сжигая, изгоняя остатки неуверенности и страха. Наполняя силой. Делая ее той, кем она всегда была.
Уже спокойно, одним движением Алис вытащила заколку и, тряхнув головой, распустила волосы. Шагнула к зеркалу. Выверенно и точно подвела глаза. Торжествующе улыбнувшись, открыла красную помаду, накрасила губы.
И взглянула на свое отражение.
Да, это я.
Алис смотрела на себя – такую, какой была раньше только во сне, – и не чувствовала ни смущения, ни страха, ни удивления. Это была она. Вот такая. В которой так гармонично сочетались и свет, и тьма. Нет, она не была хорошей девочкой, но она не была и плохой. Она была… настоящей. Взрослой женщиной, уверенной в себе, в своей силе и сексуальности. В том, что может себе это позволить. В том, что никто не посмеет ей это запретить. В том, что она просто может взять то, что хочет. В том, что не боится больше ни чужой тьмы, ни своей собственной.
Тьма сейчас была ее союзницей. Равный по силе пожар, идущий навстречу другому такому же сильному пламени.
Прикрыв глаза, с довольным вздохом Алис нанесла последний завершающий штрих – несколько капель духов за уши, на шею и на запястья.
Взглянула еще раз на себя в зеркало и открыла дверь.
Пора.
Марк все еще был на кухне. Он стоял вполоборота у плиты и курил. Чуть ссутулившись, словно ему было неуютно, грустно глядя на изразцы на стене. На одном ежик с виноградом, на другом – девушка.
Расколдовавшаяся благодаря ему. Сбросившая наконец ледяные колючки.
Он так хотел ее спасти, этот заколдованный принц. Так хотел стать ее героем. Он думал, что вот оно – избавление после волшебного поцелуя, когда дальше будет только долго и счастливо, – но словно в страшной сказке, вдруг оказалось, что проклятье злого колдуна невозможно победить. Когда после поцелуя ежик стал девушкой, сам принц превратился в василиска, который боялся на нее смотреть, чтобы не убить взглядом. И сам сковал себя цепями, чтобы только не причинить ей зла.
А сейчас – Алис это видела, словно в собственных мыслях, – он стоял и думал о том, что они обречены жить так вечно: никогда не совпадая. Навсегда разделенные нерушимой прозрачной стеной, сквозь которую могли видеть друг друга, но не могли коснуться. Быть вместе, но не быть рядом. Быть вместе так, как это возможно, но не так, как они оба хотели.
И у нее перехватывало дыхание оттого, что она уже знала: это неправда. И оттого, что он этого пока еще не знал. Оттого, что девушка сама пришла к василиску, сама собиралась снять с него цепи и взглянуть ему в глаза. Оттого, что поняла: это всего лишь чужой наведенный морок.
Оттого, что сейчас…
Алис знала, что сейчас Марк обернется. Цоканье ее каблуков по старым кафельным плитам казалось таким звонким. И это было как в замедленной съемке: она, остановившаяся в дверях. Он, оборачивающийся к ней.
