Сенатор так долго молчит и не реагирует, что Линнее кажется, будто он отложил трубку и куда-то ушел. Но тут он просит, нет, требует, чтобы она все рассказала. И она рассказывает. А когда заканчивает, он снова надолго замолкает, и ей остается ждать, безмолвно поддерживать, словно она сжимает его ладонь в своей, пусть даже через тысячу миль.
Некоторое время назад в Абилине арестовали Коннора Уайета, двадцатишестилетнего серийника, убившего четырех девушек. Он прятал завернутые в синий брезент тела в сарае за трейлером своей пожилой матери. Потом Линнея сидела рядом с Эдит Уайет и держала ее за руки, тихонько объясняя, как ее единственный сын, мальчик, который звонил ей каждый день, покупал продукты, следил, чтобы она принимала лекарства, оплачивал счета, возил ее по воскресеньям в баптистскую церковь, а однажды поставил возле ее кровати вазу с дикой кастиллеей и розовой примулой, – как этот мальчик попал за решетку и, скорее всего, сядет на электрический стул за то, что преследовал и умерщвлял совсем еще девочек, которым и за руль-то еще рано.
Линнея держала пожилую женщину за руки, гладя пальцами голубые вены на запястьях – следы прошедших лет, навсегда оставшиеся на коже. Эдит Уайет тоже не плакала, только глубоко дышала – ровно и монотонно, как тикающие дедушкины часы в коридоре. А когда Линнея закончила свой рассказ, то Эдит, пережив первый шок, поблагодарила гостью за то, что нашла время все объяснить, если такое вообще поддается объяснению.
Поблагодарила, что Линнея не обвиняет Эдит в дурных склонностях Коннора, и даже удивилась, почему никто не заподозрил его раньше, почему не остановил. И вот Линнея ждет, когда сенатор Уолден заговорит, и гадает, будет ли он укорять ее за то, что так поздно нашла его безвременно погибшую дочь.
– Хотите сказать, Эбби убил какой-то сумасшедший вроде серийного маньяка? – наконец уточняет он.
– Да. Кажется, так.
– Кажется или так? Миз Рен, я не хочу, чтобы мной манипулировали, чтобы меня утешали и успокаивали! Я хочу ответов, мать вашу! Четких, понятных ответов!
– Ваша дочь как минимум шестая жертва серийного убийцы, маньяка, который орудует в разных штатах.
– И как этот… тип… нашел Эбби? Как они встретились? Как познакомились?
– Не знаю. Насколько я поняла, дело взяла федеральная опергруппа, и его пока только-только начинают раскручивать. Они тоже ничего не знают. Никто не знает.
– Но есть же что-то, что вы знаете?
– Да, что будут еще жертвы, такие, как Эбби. Пока его не остановят.
– Кто остановит? – Голос сенатора Уолдена ровный, холодный и безжизненный, как глыба льда. Целый айсберг. – Опергруппа?
– Они сделают все возможное, чтобы его найти.
– Я не спрашиваю, найдут ли его! Я спрашиваю, остановят ли! А, миз Рен? – Еще больше льда, сверкающего, изнуряюще холодного. – Я знаю о ваших подвигах и знаю, что у вас тоже есть дети и вы должны понимать, чего я хочу. Но спрошу прямым текстом. Эти опера готовы перевернуть все вверх дном, чтобы остановить урода, который убил мою дочь и вышвырнул, как мусор?
– Уверяю вас, они отличные, замечательные профессионалы.
– Мне не нужны профессионалы, миз Рен. Не нужно раскрытие, не нужно правосудие. Я сейчас хочу… выместить зло.
Линнея не спорит: ей ли не знать, как важно прожить гнев?
– Простите, я не хотела, чтобы наш разговор вышел вот таким. Мы собирались рассказать лично, глаза в глаза. Однако скоро с вами свяжутся из опергруппы, и я посчитала, что лучше вам обо всем узнать от меня.
– Сколько раз вы сообщали людям такие новости?
Свободной рукой Линнея нащупывает шрамики вокруг глаз, чувствует, что тик усилился и начал доставлять все больше неудобств. Прикасается к нежной коже, проводит пальцем по отметинам, оставшимся от последнего дела.
– За столько лет – слишком много, сэр.
– Воспитание Эбби мне далось очень тяжело, – после долгой паузы делится сенатор Уолден. – Нужно было и с ее гневом справляться, и со своим собственным. Потом мальчики, депрессия, наркотики. Я видел, как она растет и так сильно меняется, что даже не верилось. Однако в моих глазах она не стала взрослой женщиной, я по-прежнему смотрел на нее как на красивую маленькую девочку, которую сначала носил повсюду, а потом водил за руку. Даже за всей ее озлобленностью я видел кроху, какой она когда-то была. – Он общается не столько с Линнеей, сколько с самим собой, и ему очень надо выговориться, услышать собственные слова. – Я не видел ее за воспоминаниями. Взять, допустим, день, когда ей было восемь: мы приехали в Рехобот, и ее сбила с ног волна; дочь прибежала ко мне, одновременно и смеясь, и плача. А как мы встречали Рождество в Нормандии? По-моему, тогда аж три дня кряду шел снег, а мы смотрели на него и считали снежинки – их было море. Помню, как Эбби написала первую песню. Помню ее голос. Когда-то я говорил ей, что она мое солнышко, луна и звезды, и я даже не знаю, можно ли любить человека сильнее… – Толстая корка льда в его голосе наконец дает трещину. – Вообще не представляю, как можно перестать вот так любить.
– Будь они здесь или там, – отвечает Линнея, – они не дают нам покоя.
Она помнит одну из шестнадцатилетних жертв Коннора Уайета – Рамону Калдуэлл. Та обожала фиолетовый цвет, и в сарае за домом Эдит Уайет ее нашли в фиолетовом платье.
Линнея всех помнит.
– Я знал, что вы поймете, – говорит Уолден. – Спасибо.
– Что вы, я ведь ничего не сделала.
– Сделаете. Непременно, – добавляет сенатор и тихонько кладет трубку.
Линнея еще долго сидит в безмолвной тьме, а потом одевается и идет по улице к бару-ресторану «Эш-стрит».
Глава 12
ПОРТ-ГИБСОН, МИССИСИПИ
Рио уже там – будто прочитал ее мысли.
Он сидит почти на задворках, хотя помещение не такое уж и большое. Горстка столов, пара телевизоров, обшарпанная барная стойка. Повсюду деревянные панели, все какое-то темное, тесное и душное. В такие места заглядывают перехватить бургер или крылышки с пивом и посмотреть матч. По будням здесь обычно пусто, зато пятничными и субботними вечерами зал трещит по швам, потому что больше в Порт-Гибсоне сходить особо некуда.
Местечко из тех, где на стенах висят автомобильные номерные знаки, неработающие неоновые логотипы производителей пива, изображения молодежных футбольных и баскетбольных команд – игроки давно выросли и разбежались – и в рамочках фотографии крупных рыб, которых кто-то когда-то выловил из озера Игл или ручья в национальном парке.
Рио пьет воду, что-то ковыряя в бургере. Затем подвигает его Линнее, а она садится рядом и, когда мимо проходит официант, заказывает пиво «Гуд Баг».
– Дэн недоволен? – спрашивает Адан.
– Разочарован. – Она откусывает от его бургера и возвращает хозяину. – Встревожен.
– Знаю. Я тоже.
– Можешь не говорить.
– Да, могу. Но надо.
Ей приносят пиво, и она делает глоток. Холодное, освежающее, с цитрусовой ноткой.
– Да ладно, нам уже давно ничего не надо, и мы теперь никому ничего не должны.
– Не стоило мне заставлять тебя заниматься машиной. Тебе было тяжело.
– Ты и не заставлял. Я сама. Мне хотелось. Дело сделано.
Рио колеблется, потирает пальцем чье-то имя, нацарапанное на столике.
– И как? – спрашивает наконец.
Она опять надолго прикладывается к пиву. Кружка почти опустела, а уже хочется следующую.
– Прости, – отвечает Линнея и коротко добавляет: – Ничего я там не нашла.
Могла бы сказать и больше: что чувствует себя не так, как раньше, – до месяцев лечения в Грейси-Сквер и капитуляции перед новой схемой таблеток. Линнея чувствует себя художником, у которого теперь сильно дрожат руки, или гроссмейстером, забывшим, как играть в шахматы.
Мне зашили веки, и теперь я ничего не вижу.
У нее столько отняли – практически все, однако она порой ловит себя на мысли, что это как раз то, из-за чего не надо сильно беситься.
