– Буквально через минуту у каждого из вас будет возможность высказаться, но сначала я бы хотела выступить с предложением, которое, как мне представляется, поспособствует достижению наших общих целей. – Баронесса прикрывает ладонью глаза. – Кен, не мог бы ты чуть убавить свет?
Невидимый Кен откликается на просьбу баронессы, и зал ратуши словно бы погружается в сумерки.
– А теперь взгляните на это фото, – предлагает баронесса.
На стене за трибуной – экран, и на нем появляется не особо четкий слайд. Там – мой отец: ворот рубашки расстегнут, галстук ослаблен, гоняет мяч с командой радостных, возбужденных детей, а на заднем плане какие-то флажки и вроде как палатка с пирожками или пирожными.
– Кто-то из вас, возможно, помнит этот день – июль девятьсот девяносто… девятого? Да, кажется, девяносто девятого. Эта фотография была сделана на одном из мероприятий, которые Гарольд организовал для сбора средств для местной детской благотворительной организации. И мы все, глядя на это фото, можем увидеть, как много для него значила эта деятельность настоящего филантропа…
Июль 1999 года
– Мам, а где папа?
Я в кухне, сижу за столом, завтракаю.
– Говорила же, он весь день пробудет в школе.
Мама стоит у раковины и отвечает мне, даже не оглядываясь через плечо.
– Но сегодня суббота.
На столе рядом с глубокой тарелкой с овсяными хлопьями лежат странички с моим новым рассказом. Я сочиняла его целых четыре недели, скрепила все страницы и даже нарисовала обложку, так что мое сочинение похоже на всамделишную книжку.
– Хочется, чтобы он прочитал мою историю, – говорю я, размазывая ложкой хлопья по тарелке. – Мы ведь почитаем вместе, когда он вернется, да?
– Папа вернется сильно уставшим.
– Так всегда, он всегда устает.
Мама замирает возле раковины, потом стягивает с рук желтые перчатки для мытья посуды и оборачивается ко мне лицом.
– Ты хоть знаешь, чем занят сегодня твой отец? – спрашивает мать и указывает на парадную дверь в дом.
Я отрицательно качаю головой.
– Он сейчас в школе. Он в школе в свой выходной и проводит благотворительный сбор. Сбор денег для нуждающихся маленьких детей. Для маленьких и нуждающихся, а не для таких, как ты, которые живут в больших домах и у которых есть все, что они пожелают. Для маленьких, бедных и, может, даже оставшихся без одного из родителей. Это ты понимаешь?
Я киваю и молча разглядываю скатерть.
– И знаешь, Беккет… Эти твои рассказы… – Мама выдыхает, как будто ей становится грустно. – Неплохо бы нам об этом поговорить.
Я растерянно моргаю. Просто не понимаю, о чем она. А мама кладет перчатки в раковину.
– Твой отец… – говорит мама, – он… Мы считаем, тебе лучше заканчивать с этим сочинительством.
Я морщу лоб.
– Почему?
– Просто мы считаем, что все эти ведьмы и эльфы…
– Тролли, мам.
– Не важно, называй как хочешь, главное, что из-за них тебе снятся кошмары.
Они ничего не понимают. Ничего не понимают и не знают о моих кошмарах.
– Чушь собачья.
Мама распрямляет спину.
– Прошу прощения, что? Ты где таких слов нахваталась?
– Кошмары мне снятся вовсе не из-за моих рассказов. Мои рассказы, наоборот, меня успокаивают, мне лучше становится, когда я сочиняю.
– Твой отец говорит…
– Да что он вообще знает? – Я ударяю кулаком по столу рядом с тарелкой, которая подскакивает и переворачивается, а хлопья оказываются на столе. – Он никогда не читал мои рассказы. И ничего не понимает, потому что никогда их не читал!
Я очень стараюсь не расплакаться, ведь считается, что я уже далеко не ребенок, но слезы все равно набегают на глаза.
Дыхание у мамы учащается.
Молоко капает со стола, а у меня тошнота подступает к горлу.
У кого-то звонит телефон.
– Будьте добры, переведите телефоны в беззвучный режим, – говорит баронесса. – Надеюсь, мы сможем продержаться сорок пять минут без рингтона «Кэнди Краш».
В зале раздаются сдавленные смешки, а потом снова звонок.
Все поглядывают в мою сторону, а я прижимаю ладонь к карману и, поморщившись, извиняюсь:
– Простите, простите…
Достаю телефон. Это мой агент. Отклоняю звонок и перевожу телефон в беззвучный режим.
Спустя несколько секунд на экране появляется сообщение:
Беккет, ты должна что-нибудь для меня написать. Не забыла еще, как это делается? У тебя чертовски хорошо получается. Никакого давления. Говард. х. P. S. Немного давления.
Через несколько рядов впереди меня встает мужчина и, чтобы привлечь внимание, поднимает руки с открытыми ладонями:
– Простите, но я просто не готов это дальше терпеть.
– Вообще-то, Джозеф, я пока еще не давала слово желающим выступить, – говорит баронесса.
– Знаю и прошу прощения за несдержанность, но хотелось бы кое-что сказать, прежде чем мы продолжим. – Джозеф поворачивается и смотрит прямо на меня. – Я считаю, что хватит нам уже притворяться, будто ее тут нет.
Жители Хэвипорта следят за его взглядом, и вскоре я оказываюсь в центре их внимания. Все лица собравшихся в ратуше обращены ко мне.
– Джозеф… – Баронесса отходит от трибуны. – Я не думаю, что сейчас время и место…
– Если кто меня не знает, я – Джозеф Арнольд, мы с женой держим кофейню «На берегу». А еще я пишу для местной газеты, и у многих из вас будет возможность прочитать мою статью, то есть колонку за этот месяц. – В зале раздаются одобрительные возгласы, кто-то даже хлопает в ладоши, а Джозеф снова смотрит на меня. – Мисс Райан, вам это может показаться странным, но смерть ваших родителей отразилась на всех и каждом в этом зале. Мы все скорбим. Я не хочу, чтобы меня сочли мстительным и потому намерен прямо здесь и сейчас поставить вас в известность… – Он затыкает большие пальцы за ремень и продолжает: – Вам следует знать, что мы считаем вас, пусть не на сто процентов, но виновной в их смерти.
Зал согласно гудит. Я бросаю взгляд на баронессу, но она отходит еще дальше от трибуны и прикрывает рот ладонью. Помощи ждать не приходится, и я просто стараюсь дышать ровно и глубоко.
– Деменция пожирала вашего отца… Сколько? Четыре года? Да, это длилось четыре года. – Зал гудит, люди явно недовольны. – И насколько я могу судить, вы за это время ни разу его не навестили. – Гул усиливается, люди начинают выкрикивать в мой адрес едкие, оскорбительные словечки. – Хуже того, даже когда Гарольд умер и ваша мать осталась наедине со своим горем, вы не соизволили явиться, а явились с опозданием на неделю, когда потеря супруга довела ее до самоубийства. Ваши родители всей душой болели за наш город, и вы должны были о них позаботиться, но, как нам всем здесь известно, даже шага в этом направлении не предприняли. Да, вы изволили выкроить время из своего, без сомнения, плотного графика известной писательницы и явились на похороны родителей, но при этом не нашли времени, чтобы поприсутствовать на их поминках. – Тут Джозеф рубит воздух ладонью и обращается ко всем собравшимся в ратуше: – Если хотите знать мое мнение, она вернулась по одной-единственной причине – чтобы заработать на продаже родительского дома.
Это последнее утверждение порождает какофонию голосов; они отражаются от высокого потолка и движутся на меня, словно пчелиный улей, угрожая лишить минимального личного пространства.
Я встаю, мне надо им как-то все объяснить.
– Послушайте, я понимаю, вы сейчас злитесь на меня, и понимаю, что мой отец много для вас значил, но…
– Ты явилась сюда и думаешь, что слишком хороша для нас, но ты ничего не знаешь о нашем городе.
Это уже не Джозеф, а кто-то другой, можно не гадать, кто именно, такое мог сказать любой на этом собрании.
Я в кольце недоброжелателей.
– Может, если б ты меньше болталась по этим модным медиавечеринкам, а больше времени проводила со своими родителями, то они и сейчас были бы живы…
– И вообще, почему бы тебе не вернуться в свой Лондон?
