Я пытаюсь что-то ответить, подобрать слова, но ничего не получается, даже челюсти разомкнуть не могу. Возможно, потому, что эти люди правы. В свидетельстве о смерти отца может быть указан инсульт, матери – самоубийство, но это только половина истории. В последний раз я наведывалась в родительский дом больше десяти лет назад.
А одиночество убивает.
– Что? Нечего сказать?
– Они умерли из-за тебя…
И после этого оскорбительные заявления обрушиваются на меня сплошным потоком. Люди вскакивают с мест, что-то выкрикивают, а я сжимаю пальцами виски и чувствую, как в голове усиливается давление. Перед глазами, словно обрывки какой-то старой кинопленки, мелькают картинки: якорь Хэвипорта, мокрый и зеленый; лужица скисшего молока; темные силуэты родителей корчатся и толкаются на кровати в их спальне.
Два горящих гроба, приглушенные голоса за языками пламени.
Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка.
И тут через весь этот гвалт прорывается громкий, едва ли не срывающийся на визг женский крик:
– Заткнитесь! Умолкните! Заткнитесь вы все!
Я, совершенно сбитая с толку, смотрю на сцену.
Это ведь не может кричать баронесса?
А потом снова этот голос на грани истерики:
– Заткнитесь все!
Рядом со мной стоит на стуле Линн.
Она судорожно сжимает кулаки. Ей удалось заставить замолчать весь зал.
– Вы, вы все… – Линн тяжело дышит, лицо у нее покрылось красными пятнами. – Это нечестно. Это несправедливо.
У Линн от напряжения трясутся кулаки. В зале – тишина, только кто-то кашлянул в задних рядах.
– Вы, вы ничего о Беккет не знаете, – запинаясь, продолжает Линн, она кажется такой маленькой на своем возвышении. – И вы не имеете права судить ее. Так что просто… просто оставьте ее в покое. Да, просто оставьте ее в покое.
В зале становится как-то неестественно тихо. Линн, сжимая кулаки, не мигая, смотрит вниз со своего стула, и в эту секунду я представляю наблюдающую за разрушением величественного старинного дома гаргулью.
– А теперь не могли бы мы продолжить? – предлагает вернувшаяся к своей трибуне баронесса. – Это городское собрание, а не турнир по взаимным оскорблениям.
Ее последняя фраза обращена к Джозефу, который теперь сидит, словно кол проглотил, и смотрит прямо перед собой.
– Как я уже говорила…
Линн слезает со стула, садится, а я кладу ладонь ей на колено и тихо, подрагивающим голосом говорю:
– Спасибо.
А она смотрит на мою руку так, будто ей на колено села какая-то волшебная птица.
– Сказанное подводит нас к важной для города теме, – продолжает баронесса. – Джозеф упомянул о возможной продаже Чарнел-хауса, дома Гарольда и Дианы, и это то, что я хотела сегодня вечером со всеми вами обсудить.
Зал ратуши накрывает тишина, я пытаюсь выровнять дыхание. Все успокаиваются, на меня больше никто не смотрит, но я еще слышу шипение недобрых голосов.
– На данный момент Чарнел-хаус остается в собственности семьи Райан, как это и было на протяжении многих поколений. Но в настоящее время, в соответствии с пожеланиями Гарольда, рассматриваются варианты продажи дома, и, учитывая эти обстоятельства, у меня имеется предложение, которое, надеюсь, принесет пользу многим людям на многие годы вперед.
Два ручейка шепотков пробегают по залу, некоторые из собравшихся ерзают на своих местах, по стенам пробегают лучи фар от проезжающей мимо ратуши машины.
– Мы знаем, что Гарольд был крайне обеспокоен тяжелым положением детей из неблагополучных семей Хэвипорта и считал защиту этих детей со стороны городского совета, мягко скажем, недостаточной. – Баронесса обводит взглядом зал и поднимает указательный палец. – И я верю, что мы, как сообщество, в состоянии это изменить. У нас есть уникальная возможность почтить память этого замечательного человека, одновременно инвестируя в будущее нашего города, то есть в его детей и подростков. – Баронесса обхватывает трибуну руками, словно обнимает за плечи старого приятеля. – Друзья, я хочу выступить с предложением, если, конечно, оно удовлетворит пожелания мисс Райан, выкупить дом Гарольда и сообща поучаствовать в открытии совершенно нового для нашего города заведения, и назвать его «Детско-юношеский приют Хэвипорта». Полагаю, все согласятся с тем, что дом, где некогда жил один из самых уважаемых граждан нашего города, – наилучшая локация для подобного заведения.
По залу прокатывается волна одобрения; сидящие по соседству горожане склоняются друг к другу, чтобы поделиться своим мнением об услышанном.
– Естественно, учитывая не самое лучшее состояние городской казны, многие из вас вправе задаться вопросом: откуда возьмутся средства для осуществления этого проекта? И дабы развеять эти опасения, я обязуюсь, по крайней мере на ранней стадии проекта, взять все его финансирование на себя.
Голоса в зале усиливаются, а потом перерастают в аплодисменты, и баронесса позволяет себе скромно кивнуть.
А я смотрю вверх на высокий сводчатый потолок.
Приют для детей.
– Благодарю, – перекрывает баронесса аплодисменты, – и спасибо за ваш энтузиазм.
У меня от всего этого шума начинает звенеть в ушах. Я думаю о фундаментальном изъяне в плане баронессы Джавери и о том, что она скажет, когда о нем узнает.
– Ваша поддержка вдохновляет, и, уверяю, без нее в нашем городе ничего не может случиться…
Сегодня утром была проведена оценка родительского дома. Агент усиленно топтался по половицам, принюхивался к пятнам плесени, открывал и закрывал до упора краны. И все с кислым выражением лица. А под конец энергично, как набивший руку кассир фастфуда, выдал чек. Тут уже скисла я.
На пять тысяч ниже предполагаемой стоимости научной лаборатории Гарольда.
– Скоро у меня на руках будет более подробная информация, касающаяся воплощения этого проекта, ну и конечно, надо будет соблюдать правила охраны труда и техники безопасности, но я уверена: мы пройдем через все эти шторма…
Что бы теперь ни случилось, я потеряю свою квартиру. И выхода у меня два: либо я остаюсь бездомной в Лондоне, либо запертой здесь в Чарнел-хаусе, единственном препятствии на пути к столь необходимому для Хэвипорта детскому приюту. При мысли об этом шея у меня нагревается, как электрод.
– У кого-нибудь есть ко мне вопросы?
К потолку сразу тянется с десяток рук. Баронессе задают самые разные, касающиеся разрешения на производство строительных работ, страховки, безопасности и инженерно-экологических изысканий вопросы. Но я не могу сосредоточиться и практически не слышу, что она отвечает.
Собрание логическим образом подходит к концу.
– Хотелось бы еще раз поблагодарить вас всех за то, что пришли на наше сегодняшнее собрание, и прошу: без колебаний обращайтесь ко мне в ближайшие недели с любыми идеями или пожеланиями. Я надеюсь и верю, что у нас все получится. На этом позвольте пожелать всем доброй ночи.
Итак, собрание окончено, но я решаю уйти последней и пережидаю в дальнем конце помещения. Все перед уходом бросают взгляды в мою сторону и недовольно поджимают губы.
В зале пустеет, я надеваю пальто и поворачиваюсь к Линн.
– Спасибо, что…
Но она не дает договорить и указывает на оставшуюся с вечера ссадину у меня на руке.
– Что у тебя с рукой?
– О, ерунда, подралась с бытовой техникой.
Линн чуть склоняет голову набок:
– Я не понимаю.
– Котел… Впрочем, не важно. – Я сую руки в карманы пальто. – Еще раз спасибо, что за меня заступилась.
Линн смотрит под ноги.
– Тебе не нужно меня благодарить.
Наклоняюсь, чтобы перехватить ее взгляд.
– Но я действительно тебе благодарна. Ты спасла мою шкуру. – Линн робко улыбается, а я закидываю сумку на плечо. – Ты единственная поддержала меня в эти непростые деньки. Завтра я уезжаю, а так бы обязательно предложила вместе где-нибудь потусить.
Линн словно открывается мне навстречу. Какие у нее красивые глаза, совсем как у беспомощного олененка.
