– То есть вы всерьез полагаете, что это… поможет? – нахмурившись, спрашиваю я.
Надия кивает.
Я втягиваю воздух сквозь зубы и резко выдыхаю.
– Надия, вы очень добры и вовсе не обязаны… Но у меня уже было несколько конфликтов с местными, чему вы были сегодня свидетельницей. Они презирают меня, да что там презирают, они готовы обвинить меня в смерти родителей.
– Давайте рассмотрим это с их точки зрения, – предлагает Надия и откидывается на спинку стула. – Ваша семья глубоко укоренена в этот город. Школа Хэвипорта на протяжении многих и многих лет давала приют социально уязвимым детям, нуждающимся и пострадавшим от наводнений. Более того, согласно легенде, ваш прапрадед был в команде рабочих, которые в восьмидесятых годах девятнадцатого века переоборудовали ее из старой текстильной фабрики. – Надия демонстрирует мне открытые ладони. – А затем, спустя столетие, юная наследница Беккет делает то, что до нее не делал никто из Райанов – она навсегда покидает Хэвипорт. Вы отказываетесь от места, которое всячески помогали отстроить ваши предки.
– Для меня это никогда не было формой отказа или какого-то там отречения от родных мест.
– Для вас, конечно, нет. Но жители Хэвипорта именно так это и воспринимают.
Разговаривать с баронессой – все равно что боксировать с собственным отражением: она всегда отбивает удар до того, как он достигнет цели.
– И вы… что вы в данной ситуации мне предлагаете?
– Просто хоть на минуту почувствуйте себя на их месте. Попробуйте вспомнить – каково это жить в таком городе, как Хэвипорт.
– Меня отправили в школу-интернат, когда мне было девять. – Я хмуро смотрю в свой тамблер с виски. – И собственно, больше о том времени я толком вспомнить ничего и не могу.
– Воспоминания вернутся, если вы им это позволите. Вы в детстве вели дневник или что-нибудь вроде того? Записки какие-нибудь, например?
– Вообще-то, я из тех детей, кто любит все записывать. Но в доме никаких своих записей не нашла.
Надия отмахивается:
– Это не важно. Вы вернулись в город, а теперь прогуляйтесь по улицам, загляните в кафе, посидите в пабах. Уверена, это повлияет на ситуацию. – Надия наклоняется вперед и опирается локтем на колено. – Эти люди, они, может, вас и не знают, но думают, что знают. То есть для них вы воплощение всех тех высокомерных англичан, кто смотрит на них как на узколобых и ограниченных провинциалов.
– Но это совсем не так.
– Вы уверены?
Я откидываюсь на спинку стула и удивленно смотрю на Надию, а она в ответ поднимает раскрытую ладонь.
– Ничего личного, но Лондон – это пузырь, и пока бултыхаешься в этом пузыре, очень легко забыть о том, как живут люди в других местах по всей стране. – Надия смотрит на стену, как будто может видеть сквозь нее. – В таких городах, как Хэвипорт, люди чувствуют себя забытыми, ненужными для страны, а такие люди, как ваш отец, помогают им почувствовать свою значимость. Многие дети, особенно мальчики Хэвипорта, растут с ощущением безнадеги, они уверены, что у них нет никакой перспективы, а потом у них появляется шанс пойти в школу вашего отца, окончив которую они выйдут сильными и амбициозными личностями. Не все, конечно, но многие. И родители их будут за это благодарны. – Надия снова выпрямляется на стуле и покачивает в руке тамблер с виски. – Гарольд, он был символом надежды, а у нас в Хэвипорте с надеждой на будущее не очень-то хорошо.
Я припоминаю разные картинки, которые успела увидеть с того дня, как приехала сюда: граффити – Ад пуст. Все бесы здесь; целые улицы заброшенных, пустующих домов; пьянчужка возле паба, который таращился на меня через дорогу, – и невольно задаюсь вопросом: насколько это все отличается от того, что можно увидеть в центре города в обычный субботний вечер?
– Все так плохо?
Надия поджимает губы.
– Вы когда-нибудь бывали на заброшенном маяке?
Я напрягаюсь совсем как вызванный к директору школы провинившийся тинейджер и, подумав, решаю соврать:
– Э-э, нет… вроде не бывала.
– За фермой Барнарда, по ту сторону от линии Шоттс? – уточняет Надия. – В общем, край скалы там очень нестабильный. Причем уже много лет. Совет отказывается что-либо предпринимать для изменения ситуации, поэтому мы установили там предупреждающий знак о возможных оползнях и, соответственно, об угрозе жизни. Пока что эта мера срабатывает.
Я вспоминаю раздавленные пивные банки и следы от кострищ.
А вот в этом, миледи, я бы не была так уж уверена.
– Но однажды какой-нибудь местный парнишка, или девчонка, или пьянчужка, или просто кто-то не совсем в своем уме обязательно пройдет мимо нашего знака, край скалы обвалится и несчастный рухнет на камни в море. И только тогда городской совет соизволит взяться за решение проблемы. И вот так местные власти относятся ко всем возникающим в Хэвипорте проблемам. Пока люди не начнут умирать, они деньги тратить не станут.
Я мельком смотрю на ее ухоженные руки и три кольца с бриллиантами и поудобнее устраиваюсь на стуле.
– А если у вас есть свободные деньги, разве вы не в состоянии оплатить укрепление породы или как там это называется? Не об этом ли говорил вам отец?
Баронесса приподнимает бровь и слегка кивает:
– Я понимаю, почему вы спрашиваете, но это все равно что лить воду в дырявое ведро. Решу одну проблему, сразу появятся другие. – Она пристально смотрит мне в глаза. – А детский приют? Инвестируя в этот проект, я решаю проблемы для следующих поколений. Это реальная перемена в жизни города, и приют переживет меня, в отличие от решения одной выбранной наугад проблемы из целого списка подобных.
Надия отпивает чуть-чуть виски, а я прикладываю пальцы к губам и задумываюсь. Меня в городе определенно терпеть не могут, и, что бы там ни говорила Надия, я вряд ли смогу это изменить. Но баронесса – умная женщина и к тому же знает, что положение мое безвыходное.
– Вот таков в общих чертах мой план, – говорит она и стряхивает с юбки невидимые крошки. – А каков ваш?
Плюс ко всему я еще и сообщение от своего агента получила. Сюжета для следующей книги у меня нет, пока нет, но я должна начать писать, иначе какие-то микрозадумки растворятся, как папиросная бумага в воде, и книга вообще никогда не случится. Может, начать писать здесь, пока пережидаю шторм? Свободного времени у меня хоть отбавляй, и в просторном скрипучем доме родителей никто не будет отвлекать от мыслей о будущей книге.
Я допиваю виски и соглашаюсь:
– Ладно, хорошо.
Надия чуть вскидывает голову:
– Что ладно и хорошо?
– Договорились.
Баронесса потрясает поднятым кулаком.
– Отлично, Беккет, вы приняли правильное решение.
– Сомневаюсь, что местные будут такого же мнения.
Надия кривит губы в усмешке:
– Дорогая, вы только дайте им время. Уверяю, жители Хэвипорта гораздо лучше, чем вы о них думаете.
– Что ж, придется поверить вам на слово.
Надия откидывается на спинку стула.
– Уверена, вы не раз слышали о том, что в маленьких городках люди не запирают входные двери. Казалось бы, клише, но в Хэвипорте это действительно так. Или было так до недавнего времени. Люди знают друг друга и, соответственно, друг другу доверяют.
Я поглядываю на оставшийся в тамблере виски и пытаюсь представить, как ухожу из своей лондонской квартиры, оставив дверь незапертой. Или стучусь к соседям ниже этажом, чтобы просто поболтать о том о сем и выпить чашечку чая. Но по правде сказать, я бы с большим трудом смогла узнать кого-то из своих соседей в какой-нибудь очереди, хоть в супермаркете, хоть в аэропорту.
– И вам они тоже станут доверять, если только вы им это позволите.
Тут я слышу скрип и, подняв голову, вижу, что Надия в одной руке держит пробку, а в другой – бутылку.
– Ну что? Еще по глоточку на дорожку?
Я протягиваю баронессе свой тамблер.
– А знаете, вы мне напоминаете Гарольда, – говорит Надия, освежая наши бокалы. – Та же стойкость или, может, устойчивость и этот взгляд… – Она плавно ставит бутылку на стол. – Но что-то мне подсказывает, что вам это не нравится.
