Такого со мной не было уже несколько лет.
«Я знаю – в этом доме никого, кроме меня, нет. Знаю это, но чувствую иначе. В простенках раздаются какие-то звуки, в темных углах притаились смутные силуэты. Мой отец, моя мать. Маленькая девочка спит в своей постели…»
Эти слова никогда ничем не станут, с писательской точки зрения. Это вообще не рукопись. Впрочем, не важно. Я даже не планирую когда-нибудь потом перечитать написанное сейчас. Мне просто надо это все из себя выплеснуть.
«Сначала Чарнел-хаус был последним местом в этом мире, где я бы хотела прожить свою жизнь. А потом я стала в нем растворяться. Клетка за клеткой, атом за атомом…»
Писк телефона выдергивает меня из потока мыслей.
Говард: Ты жива! Прекрасная новость. Мне гораздо легче угощать клиентов вином и ужином, когда они еще живы.
На обратном пути из ратуши я все-таки сдалась и ответила своему агенту. Сейчас он, может, мне и помешал, но все равно заставил улыбнуться.
Беккет: Когда ты вообще угощал меня вином или ужином?
Говард: Угощал разок на Пикадилли, после того как ты выиграла премию Уотрестоунс.
Беккет: Тот ужин оплатил издатель.
Говард: Но ужинал с тобой я? Насколько помню, тогда съел целую гору креветок.
Я смотрю на экран лэптопа. Курсор мигает мне в ответ.
Беккет: Не могу болтать всю ночь. (Эмодзи – зевающая физиономия.) Надо писать.
Тут мне даже кажется, что я слышу, как Говард приподнимается в кресле и расправляет плечи.
Говард: Знал, что вернешься! Браво. Так держать, не буду мешать.
Я на секунду задумываюсь и шлю следующее сообщение:
Беккет: Проясняю – это просто поток сознания. Не книга. х
Говард: Это мне судить. (Эмодзи – подмигивающая физиономия.) Г. х
Переключаю телефон в режим полета и бросаю его на кровать.
Тишина.
Пальцы замирают над клавиатурой, я окидываю взглядом комнату: замысловатые узоры на обоях, трещины в плинтусе, мое бдительное отражение в темном окне.
Этот дом, какой бы гнетущей ни была царящая в нем атмосфера, мне помогает. Он словно хочет, чтобы я писала.
И я начинаю вспоминать.
1999
Мама считает, что я уже слишком взрослая для ночных кошмаров. Но они все равно случаются.
– Подоткнешь одеяло поплотнее? – прошу я, когда приходит время укладываться спать.
– Я ведь говорила тебе – ты больше не ребенок, ты слишком взрослая девочка для подобных глупых страхов.
– Мне всего восемь лет.
– Верно, тебе восемь и ты больше не ребенок.
Я подтягиваю одеяло к подбородку.
– Сейчас ты видишь только мою голову. Так похоже, будто ее отрубили.
Мама цыкает языком.
– Не говори глупости.
– Я – отрубленная голова на подушке.
– Хватит.
– Восемь лет – не так много, еще можно подтыкать одеяло.
– Тебе-то откуда знать? – Голос матери звучит отрывисто и резко, как удары палочками по барабану. Глаза у нее сердитые и печальные одновременно. Она вздыхает: – Послушай, Беккет, ради всего святого, пощади, я устала, а ты вечно… болтаешь без умолку. Хватит, давай уже спи.
После этого она выключает свет и уходит вниз, а я остаюсь в комнате одна. Лежу на спине, смотрю в потолок и считаю про себя. Думаю о всяких насекомых в простенках. Дохожу до тысячи.
Проходит какое-то время, но я не могу сказать сколько. Может, пять минут, а может, пять часов.
В доме очень тихо.
– Я не такая взрослая, чтобы мне больше не подтыкали одеяло, – шепчу я, а сама продолжаю держать край одеяла у самого подбородка.
А потом чувствую, как оно натягивается.
Что это может быть?
Потом снова словно кто-то рывком стягивает одеяло.
Я крепко зажмуриваю глаза.
Это не по-настоящему.
Я сплю, и, как говорит мама, мне это все просто снится.
Но одеяло вокруг меня натягивается сильнее и плотнее прижимается к телу. Я пытаюсь выскользнуть из-под него, но не могу, одеяло давит мне на руки и ноги.
И на шею.
Мне тяжело дышать.
Я сейчас задохнусь.
Это все не по-настоящему, это не по-настоящему.
– Подоткнешь одеяло, мама?
Кто это спросил? Голос не мой, он противный и скрипучий, как будто сплетен из нескольких.
– Подоткнешь одеяло, мамочка?
Я хочу позвать на помощь.
Почему я не могу позвать на помощь?
Я не могу дышать.
Пожалуйста, перестань, прошу, не делай мне больно.
Я хочу проснуться. Хочу проснуться. Я сейчас задохнусь…
И вдруг просыпаюсь. Лежу калачиком на полу и смотрю вверх на кровать. Мне жарко, я вся вспотела, одеяло скрутилось вокруг меня, щеки щиплет от слез. И мне нужно, чтобы она меня обняла, чтобы прижимала к себе, пока мне не станет лучше.
Потом смотрю в щель под дверью на лестничную площадку. Мир как будто улегся набок. Дверь в их комнату закрыта.
Мама говорит, что я теперь слишком взрослая для каких-то детских кошмаров.
2023
13
Барменша с прищуром смотрит на меня и, проводя влажной тряпкой по стойке, интересуется:
– А вы та самая самодовольная писательница из Лондона?
Я принужденно улыбаюсь:
– Да, она самая. – На экране моего телефона высвечивается эсэмэс: Линн уже в пути. – Большой бокал красного, пожалуйста.
– Желаете винную карту, мэм?
Я отрываюсь от телефона.
– О… конечно. Может, у вас есть «Мальбек» или…
Барменша с ухмылкой приподнимает брови.
Я выключаю телефон.
– Впрочем, сойдет любое, что предложите.
Пока барменша наливает мне вино, оглядываю паб.
Несмотря на данное Надии обещание почаще показываться в городе, с вечера понедельника я отходила от дома максимум до магазина на углу. Все это время я находила для себя самые разные занятия, например заполняла мусорный контейнер всяким хламом или просто, снедаемая чувством вины, бродила по дому с зашторенными окнами и без конца повторяла себе, что остаюсь здесь только с целью подготовить его к продаже.
Впрочем, понятно, что сделка заключалась не в этом, и потому сегодня я окунусь в ночную жизнь Хэвипорта и постараюсь раствориться среди местных жителей.
«Рекерс армс» заполнен наполовину; разговоры завсегдатаев пока негромко булькают, закипят они позже, другими словами, пятничный вечер только начинается. Женщина в кожаном топе курит с приятелем электронные сигареты, компания незрелых пацанов сидит с кружками лагера и хихикает в свои телефоны. А на заднем плане звучат какие-то однотипные рок-песенки посредственных исполнителей.
В дальнем углу под телевизором с плоским экраном на стуле рядом с микрофонной стойкой установлен обшарпанный усилитель.
Я сгребаю со стойки сдачу, отхожу к ближайшему столику, сажусь и, баюкая в ладонях бокал с вином, смотрю на ржавую головку микрофона.
Да уж, это место определенно не располагает к исполнению песен собственного сочинения. Надеюсь, у парня Линн достаточно толстая кожа…
– Беккет!
Я поворачиваюсь ко входу в паб и вижу Линн. Она складывает зонтик, а рядом с ней – сногсшибательно красивый молодой мужчина с гитарой за спиной.
– Прости, что опоздали, – извиняется Линн, пока они пробираются к моему столику, хотя они вовсе не опоздали. – Дождь начался, ну и… в общем, извини. А это Кай.
Я встаю им навстречу. Кай протягивает мне руку. Его пальцы сжимают мои.
– А ты, значит, Беккет, – говорит он с мелодичным шотландским акцентом.
Я совершенно растеряна, слова застревают в горле.
– Э-э… да… привет.
Он отпускает мою руку:
– Рад познакомиться.
Голос у него мягкий, успокаивающий, с легкой хрипотцой.
Я не спец по шотландским акцентам, но у Кая, похоже, акцент коренного жителя восточного побережья.
– Да, ну а ты… наверное, волнуешься из-за сегодняшнего выступления? – блею я в ответ, а сама стараюсь на него не пялиться.
Глаза у него темные, даже черные, почти как у меня.
– Ага. Но с другой стороны, это ведь всего лишь выступление в пабе, так что посмотрим, как оно пройдет. – Кай снимает гитару с плеча. – И знаешь, Беккет, хочу сказать – сочувствую, по поводу твоих родителей.
