У Беккет вытягивается лицо.
– О господи.
А я вспоминаю о пакете с целой кучей тюбиков помады у меня под кроватью. Я никогда ими не воспользуюсь, ни один даже не открою. А еще прямо сейчас, прямо под нами, под диваном стоит коробка с замороженными кормовыми мышами, которую я сегодня украла в зоомагазине.
– Я тоже ворую. У нее и научилась. – Вспоминаю, как у мамы загорались глаза, когда она в конце дня вываливала из сумки на кровать свою добычу: бусы, шоколадки… да хоть коробочки с канцелярскими кнопками. – Но я сейчас не об этом… Просто хотела сказать, что у тебя тогда, в детстве, было все, о чем я мечтала. Ты была умной, красивой девочкой, жила в большом доме и с хорошими родителями. У тебя была идеальная жизнь.
Беккет потирает большим пальцем пустой бокал. Возможно, она этого не понимает, но тогда ее жизнь действительно казалась идеальной.
Я указываю в сторону кухни:
– Еще вина?
Беккет не возражает, и я, вернувшись на кухню, наливаю нам еще по бокалу, до краев наливаю. Сердце часто колотится в груди. Все идет хорошо, даже слишком хорошо. Смотрю на темное вино и думаю о том, что собираюсь ей сказать, когда вернусь в комнату. О том, что никто не знает. О секрете, какой может связывать только самых близких друзей.
Отпиваю глоток прямо из бутылки.
– А ты действительно ничего не помнишь о своей жизни до того, как тебя отослали?
Я снова сижу на диване рядом с Беккет. Бутылка стоит на кофейном столике. Мелкий дождь тихо стучит в окно.
– Ничего, ну разве какие-то обрывочные воспоминания, и тех кот наплакал.
Я сглатываю, чтобы не рыгнуть, и понимаю, что реально запьянела.
– Странно как-то все это.
– Ты думаешь? – Беккет морщится. – А мне всегда казалось, что люди мало что помнят о себе в возрасте до восьми лет. Ко мне порой возвращаются воспоминания, но как вспышки, то есть ничего конкретного и никакой последовательности в этих вспышках не наблюдается. Но я точно знаю, что у меня в детстве довольно часто случались ночные кошмары.
– А ты помнишь своего воображаемого друга?
Беккет приподнимает одну бровь:
– У меня был воображаемый друг?
– Ну, э-э-э, – мычу я, притопывая ногой по ковру. Я знала, что она забыла. – Это была маленькая девочка.
– И почему я об этом не помню? У нее было имя?
– Да… Ее звали Беккет.
Я вижу, что она растерялась.
– Что?
– Та девочка… – Я указываю на нее пальцем. – Это была ты.
Мы смотрим друг другу в глаза. Беккет медленно открывает рот.
– Не понимаю…
А я улыбаюсь – мне нравится выступать в роли рассказчицы.
– Странновато, да? Я тоже никак не могла этого понять, но так ты мне сама говорила.
Я хорошо помню, как не могла взять в толк – зачем выдумывать друга, который в точности похож на тебя?
Беккет смеется:
– Хочешь сказать, я вообразила себе… плохую версию себя?
Я киваю:
– Да, ты просыпалась посреди ночи и видела ее, она стояла в углу твоей комнаты.
– Жуть какая. – Беккет смотрит на стену, потом снова на меня. – А она что… просто наблюдала за тем, как я сплю?
– Ну и еще всякое разное. Ты говорила, что она живет у тебя под кроватью. И иногда по ночам тянет за одеяло.
Беккет поджимает губы, как будто чувствует какой-то неприятный запах.
– Мерзость какая, прямо до мурашек. – Она склоняет голову набок. – Впрочем, это многое объясняет. У меня в детстве были проблемы со сном. И вроде бы родители как-то отвозили меня на прием к сомнологу. – Она прищуривается. – Но ты-то откуда все это знаешь? У тебя, видно, память отличная.
На память я не жалуюсь, но дело не в ней.
– …то есть у меня память дырявая как решето, а ты умудрилась так глубоко проникнуть в то, как была устроена моя психика в девять лет…
Я знаю все это, потому что больше двадцати лет назад украла твой дневник, который ты прятала под кроватью. В нем ты описывала свои ночные кошмары, писала о воображаемом друге, о том, что происходит в школе, и о своих проблемах с родителями. Обо всем.
– …и страшно то, что кошмары возвращаются…
А теперь твой дневник здесь, в этой комнате, прямо у тебя за спиной, я смотрю на тебя и вижу его на книжной полке.
– …как будто мое возвращение пробудило нечто в этом доме…
Я даже чувствую легкое возбуждение, когда вижу красный корешок твоего дневника у тебя за головой, а ты и не подозреваешь о том, что он так близко.
Ситуация, конечно, неловкая, но все равно в кайф.
– …даже как-то обидно, что я почти ничего не помню. Но я всегда любила писать, так что вполне могла вести что-то вроде дневника, согласна? Но у себя в комнате ничего такого не нашла, ни альбома, ни тетрадки. Может, все-таки еще слишком мелкая была для такого.
– Да, жалко, – механическим голосом отвечаю я.
– Или вела дневник, но потеряла.
Отпиваю глоток вина, как будто так могу смыть или загнать подальше чувство вины. Почти готова признаться, но все же еще не готова. Мы сближаемся, она допускает меня в свой мир.
– Знаешь что. – Беккет вдруг встает и оглядывается, как будто что-то ищет. – Я, пожалуй, пойду.
Я беру со стола бутылку.
– Не уходи…
Но Беккет уже надевает пальто.
– Прости… но мне надо вернуться и осмотреть другие комнаты в доме. Наверняка найдется что-то, что поможет мне вспомнить о том времени.
Она застегивает пальто, а у меня во рту появляется противный кислый привкус от всего этого выпитого вина.
Что, если она больше никогда не вернется?
– И еще раз спасибо за «Шатонёф». – Беккет направляется к двери. – Но в следующий раз не трать на меня последние пенни, ординарное испанское меня вполне устроит. Ладно, до скорого.
Мы спускаемся вниз, я остаюсь стоять на крыльце и смотрю, как Беккет уходит по тропинке в саду. Она еще раз оборачивается и машет мне рукой, а потом исчезает из виду. Я вся в испарине на нетвердых ногах поднимаюсь обратно. В желудке урчит, комок подкатывает к горлу.
Я ускоряю шаг, врываюсь в квартиру, а потом и в туалет и там уже опускаюсь на колени перед унитазом. Блюю вином, а похоже, как будто кровью со сгустками.
Но меня это не волнует, я все прокручиваю в голове слова, которые перед уходом сказала Беккет: «В следующий раз… Не трать на меня… испанское меня вполне устроит… до скорого…»
Я улыбаюсь, и тягучая красная слюна стекает в унитаз.
В следующий раз.
16
Беккет
Открываю верхний ящик.
Пусто.
Средний.
Пусто.
Нижний заедает и поддается только после того, как я дважды нетерпеливо дергаю за ручку.
Внутри разные случайные мелочи: батарейки на девять вольт, связка ржавых ключей, обувная коробка с мячами для гольфа. А в самом конце ящика, под куском мятой замши, – письма.
Достаю их и кладу на колени. Стопка довольно увесистая, перехвачена белыми эластичными резинками, и, судя по тому, что мне удается увидеть, послания написаны от руки.
Жадно снимаю резинки, морщусь, когда одна щелкает меня по пальцам, и веером раскладываю письма на коленях.
Это моя первая реальная добыча за ночь. В кухне все полки были пусты, как, впрочем, и полки шкафов в гостиной. Один разок я на несколько мгновений пришла в восторг, когда обнаружила в кладовой набитую бумагами картонную коробку, но, увы, бумаги эти оказались старыми экземплярами «Вестника Хэвипорта».
Но сейчас я наверняка наткнулась на что-то действительно ценное. Это могут быть любовные письма, медицинские рецепты, школьные табели.
Отец посчитал необходимым спрятать все эти бумаги в глубине ящика письменного стола в своем кабинете. Почему?
И тут я узнаю свой почерк.
Битва за Изумрудный мост.
Заголовок написан курсивом крупными, прямо скажем, далеко не идеальными буквами. Почерк детский. И это не письма, это мои истории.
Фантастическая повесть Беккет Д. Райан, автору восемь с половиной лет.
Может, он все-таки читал мои истории.
