– Вовсе нет. Наоборот, напоминает о доме.
Я роняю ватный тампон на колени и закручиваю пузырек с перекисью водорода.
– Ну, вроде все. Теперь получше?
Кай изображает улыбку:
– Намного. Спасибо. – Он вздыхает. – Но если не возражаешь, я, пожалуй, на боковую… Сон лечит.
Беккет изворачивается и смотрит на дверь моей спальни.
– Так вы вдвоем здесь живете?
Кай перехватывает мой взгляд, но я сразу отворачиваюсь – не хочу снова все это начинать.
– Нет, я просто… порой заваливаюсь к Линн.
Он с трудом встает с дивана, а я его на всякий случай поддерживаю.
Беккет молча за нами наблюдает.
– Спасибо, что поиграла со мной в медсестру, – шепчет мне на ухо Кай. – Обещаю, завтра на детских площадках драться не буду. Всем доброй ночи.
Он, прихрамывая, уходит в спальню и закрывает за собой дверь. В квартире становится тихо.
Я пытаюсь припомнить заготовленную по поводу бокальчика вина фразу.
Беккет зевает.
– Ну, мне, пожалуй, пора…
– Не хочешь выпить? – выпаливаю я, и она странно так мне улыбается. Я делаю глубокий вдох и продолжаю: – То есть… может, еще по бокалу чего-нибудь?
Беккет потирает шею. Она точно сейчас откажется.
– Ага… почему нет.
Я стискиваю зубы. Главное – не улыбнуться.
– Щас вернусь.
В кухне достаю из буфета специально заготовленную бутылку вина. На этикетке волнистым шрифтом – «Шатонёф-дю-Пап». Не знаю, действительно ли это хорошее вино, но цена двадцать один фунт – это больше, чем я вообще когда-нибудь в своей жизни выкладывала за бутылку. То есть прямо в три раза больше.
Разливаю вино по бокалам. Для меня бокал обычный, для Беккет – хрустальный. В процессе улавливаю запах и чуть не давлюсь от этого «аромата». Я красное вино вообще терпеть не могу, но она предпочитает именно красное, так что надо как-то себя к нему приучить.
Беру бокалы. Надо ли взять в комнату бутылку? Если возьму, смогу, если она проявит желание, освежить ее бокал сразу, не заставляя ждать. Но если я купила плохую марку вина, она, увидев этикетку, сразу это поймет. И может уйти.
У меня опять начинают дрожать колени.
Бутылку оставляю на кухне.
– О, спасибо, – говорит Беккет, принимая у меня бокал, а сама поудобнее устраивается на диване с несколькими подушками. – Какой красивый бокал. Чувствую себя прямо как королева.
Я сажусь рядом и поднимаю свой бокал:
– За тебя.
Но Беккет поднимает указательный палец:
– Нет, за тебя. Благодаря тебе я смогла почувствовать себя желанной гостьей в городе, где все и каждый меня ненавидят.
Мы чокаемся.
– Они просто тебя не знают, в этом вся проблема, – говорю я и снова принюхиваюсь к вину. От запаха аж живот сводит. – Если бы они знали тебя, как я…
– Ух ты, – перебивает меня Беккет и причмокивает. – Просто фантастическое красное. Даже не думала, что ты такой знаток, прямо коносьер, как говорят французы.
– О, никакой я не знаток, а это всего лишь «Шатонёф-дю-Пап».
– Черт, – поперхнувшись, говорит Беккет, – Линн, не стоило ради меня откупоривать бутылку с таким классным вином.
– Но я хотела выпить с тобой именно такое классное вино.
Беккет усмехается, по-доброму усмехается.
– Хорошо, тогда еще по глоточку.
Мы пригубляем вино и удобнее устраиваемся на диване. Я делаю совсем маленький глоток и в процессе напоминаю себе, что ни в коем случае нельзя морщиться. А это, кстати, очень непросто.
– Надеюсь, Кай в порядке, – говорит Беккет, поглядывая на дверь в мою спальню. – Вечерок выдался еще тот.
– Спасибо, что вступилась за него. Ты правда очень смелая.
– Точнее будет сказать – глупая.
– Я бы так не смогла.
– И правильно. Ты маленькая, в смысле, не с твоей комплекцией лезть врукопашную.
Я смотрю на вино в своем бокале и представляю, как эта красная жидкость опускается по моему горлу и дальше… Кажется, еще чуть-чуть, и срыгну.
– Прости… То есть мне правда жаль, что я там, в пабе, вела себя как тихоня. – Провожу языком по зубам, привкус неприятный, металлический такой. – Просто я… Ты меня немного пугаешь.
– Что? Почему?
– Ну, ты столько всего успела сделать или достичь, а я всего лишь работаю в офисе с какими-то скучными бумагами. Ты писательница, написала книги, получила за них разные награды. Люди не то что на тебя равняются, но, можно сказать, смотрят снизу вверх.
Беккет ставит бокал на кофейный столик.
– Вообще-то, эти времена уже позади.
– Но поверь, даже когда мы были детьми, я всегда считала, что ты особенная. Я тебя прям боготворила… – Тут я прикрываю рот, чтобы не икнуть. Не следовало этого говорить, но поздно – вино в голову ударило. – Я вроде как хотела быть как ты или тобой.
Беккет чуть склоняет голову набок и внимательно на меня смотрит.
А я отпиваю еще глоток вина.
– Честно, ты для меня была, как, что ли… мечта. Твои глаза, длинные волосы, твои разные там платья. А у меня что? Светлые, под «боб» стриженные волосы, мы ведь не могли позволить себе тратиться на парикмахеров, поэтому мама сама меня стригла и… и что-то я заблеяла.
– Нет, перестань, ты вовсе не блеешь. И я даже польщена, просто… – Она снова берет свой бокал. – Не стоит тебе думать обо мне в таком ключе. Жизнь у меня не подарок.
– Да, конечно, ты ведь потеряла родителей, понятно, что тебе грустно.
– Вообще-то, я не об этом говорила.
Я в очередной раз подношу бокал к губам и думаю, что, возможно, ошиблась с маркой вина. От этого у меня как будто в ушах зудит что-то.
– То есть ты не особо скорбишь?
У Беккет после такого вопроса как будто кожа на лице натягивается.
– Вообще, все сложно.
– То есть ты… Я хочу сказать… ты поэтому не…
– Да, поэтому я не приезжала. У нас, у Райанов, нет такого обычая, как, например, проводить вместе уик-энды. – Беккет смотрит куда-то мимо меня, как будто что-то припоминает. – Мама однажды приезжала в Лондон. Лет семь или восемь назад. И скажу тебе, визит не задался. То есть нам обеим было неловко друг с другом, и в результате мы просто бродили по музеям, причем молча.
Тут я думаю о том, что, возможно, стоит когда-нибудь навестить Беккет в Лондоне. Мы бы могли вместе побродить по музеям, например заглянуть в мадам Тюссо… Или покататься на прогулочном катере по Темзе. Да, мы бы отлично провели время.
– Но я понимаю, откуда берется такое отношение у местных. – Беккет смотрит в пол. – Ведь только бездушная тварь откажется навестить своего умирающего отца.
– И что получилось после его кончины? – спрашиваю я, но так, чтобы Беккет не поняла, насколько я взволнована.
Мы ведь сейчас и вправду просто разговариваем, разговариваем, как старые добрые друзья, ну или подружки.
– В смысле – получилось?
– Ну, ведь твоя мама осталась совсем одна, так что…
Беккет поворачивается ко мне и смотрит на меня черными как уголь глазами. Я напрягаюсь. Сейчас она разозлится. Я слишком далеко зашла, это все из-за вина.
– Прости, лезу не в свое дело…
– Да ладно, можешь не извиняться. – Беккет чуть приподнимает руку. – И в городе все именно так и думают.
Беккет несколько раз часто моргает. В спальне кашляет Кай.
– Просто… мама и я… в общем, кое-что случилось… – Она стучит кулаком по подлокотнику дивана. – Я ведь собиралась ее навестить. И билет на поезд, которым приехала в Хэвипорт, забронировала еще за неделю до ее смерти. Скажем так, планировалось великое воссоединение. – Беккет хмурится. – Но откуда ж мне было знать… Я даже не думала, что она была настолько привязана к отцу, так прикована к его гребаному духу, что после его смерти, господи, всего через пять дней, возьмет и наглотается снотворного. Я просто не могла себе такое представить. – У Беккет розовеют щеки. – Она умерла в полном одиночестве, и это моя вина.
Я придвигаюсь поближе и прикасаюсь к ее руке.
– Нет, ты не виновата.
Беккет молча смотрит на мою руку.
– Они… с мамами бывает все не так просто, – говорю я и убираю руку. – Моя воровала в магазинах. Такая у нее была зависимость.
