Я перелистываю страницы, и, когда попадаются названия, о которых не вспоминала уже столько лет, сердце у меня сжимается. Замок Террабайн, Дракния, даже Башни Морта – история с массой интересных задумок, из которой спустя годы, как из семян богатый урожай, выросла моя лучшая книга, мой хит – «Небеса Хеллоуина».
Отрываю взгляд от этих исписанных детским почерком листов и почти улыбаюсь.
Он сохранил мои истории. Да, спрятал подальше, но все же сохранил. Те немногие воспоминания, которые я сумела реанимировать за эту неделю, убедили меня в том, что отец игнорировал мои истории, надеясь, что я перерасту эту свою тягу к сочинительству. Но возможно, я ошибалась. Возможно, он, пусть эмоционально застегнутый на все пуговицы, верил в мой талант, верил настолько, что спрятал все эти истории в надежном месте.
Но потом я кое-что замечаю.
Один рассказ, только один, весь усеян пометками отца и на полях, и прямо по тексту. Злые, сделанные красной ручкой пометки, некоторые даже подчеркнуты, как будто учитель проверял плохо выполненное домашнее задание.
Смотрю на заголовок, и у меня перехватывает горло.
Я и мой воображаемый друг. Она приходит ночью.
Теперь я припоминаю, как писала этот рассказ. И как дала его отцу.
Дважды подчеркнутая, сделанная четким отцовским почерком пометка: Перверсия.
Потом еще: Отклонение от нормы.
И дальше:
Безграмотно
Учись писать по буквам
Вспоминаю, как он был недоволен, что я ему помешала с этим своим рассказом, а потом, взглянув на заголовок, умолк и притащил меня сюда, в свой кабинет. И здесь заставил смотреть на то, как оставляет свои яростные пометки напротив так старательно написанных мной абзацев. И ручка его скрипела, словно крысиные когти по стене.
Бегло читаю одну пометку за другой.
Тяга к жестокости
Неприемлемо
Тошнота подкатывает к горлу, но я не могу перестать это читать.
Слишком сексуализировано
Грубая лексика
Глупость!
Омерзительно
Безграмотно
Бессмыслица
ОМЕРЗИТЕЛЬНО
Покачиваясь, встаю со стула, и листки с тихим шорохом разлетаются по полу. Сердце грохочет в груди.
Мой рассказ в отцовском кабинете, исписанный его полными злости и желчи замечаниями, возвращает в реальность кое-что еще. То, что я похоронила глубже, чем воспоминания о том, как он писал красной ручкой эти пометки, даже не пометки, а обвинения… или ответы на обвинения.
Вот где их корень.
Побои.
Отец всегда снисходительно, даже пренебрежительно относился к моим фантастическим рассказам. Он категорически отказывался их читать, прямо указывая на то, что предпочитает уделять свое время делам школы и реальной жизни. То есть тому, что я в своем сопливом возрасте просто не способна понять и оценить.
Но этот мой рассказ… С ним все было по-другому. Он привлек внимание отца и подтолкнул его к самому краю.
Вот почему обстановка в отцовском кабинете показалась мне такой знакомой, притом что я готова поклясться – в детстве для меня это была запретная комната.
Здесь это случилось. Здесь это всегда и происходило.
Обрывочные воспоминания кружат в сознании, словно дети на карусели, я запускаю пальцы в волосы и тяну, как будто могу так от них избавиться.
Смотрю вниз и вижу его черные кожаные, безупречно начищенные туфли, они совсем рядом, рукой дотянуться можно. Помню, как он, перед тем как начинались реальные игры, шлепал меня, резко, сильно, с оттяжкой. От таких шлепков не остается следов.
Вспоминаю, что он говорил потом низким сдавленным голосом.
Хоть кому-нибудь скажешь, сильно пожалеешь.
А теперь заткни свой маленький ротик…
Бутылка рома с прошлой ночи все еще стоит, как часовой на двухтумбовом столе. Хватаю ее, откупориваю и делаю большой глоток. Ром обжигает горло.
Во мне закипает злость, я начинаю нервно ходить кругами по кабинету.
Вспоминаю похороны. Собрание горожан. То, с каким обожанием люди говорили о Гарри Райане, их хвалы Хэвипорту. Потом – «Рекерс армс»; розочка от бутылки; ссадина на скуле Кая; ревущая от злобы толпа под дождем.
Это место пропитано ядом. Это могила. Этот город сводит людей с ума.
Хватаю со стола телефон и открываю «ФейсТайм».
– Би? Ты как там? Что-то случилось?
На экране появляется широкая улыбка Зейди и копна ее вьющихся волос.
А я снова начинаю расхаживать по комнате.
– Мне надо что-нибудь разбить и желательно вдребезги, вот что случилось.
Зейди усаживается на диван и смотрит на меня во все глаза.
– Успокойся, солдат. Что-то ты у меня мелькаешь, даже не уследить.
Я медленно останавливаюсь.
– Прости, просто… Этот город. Этот дом. Меня тут все начинает доставать.
– А ты разве не должна была уже вернуться?
Зейди может вести себя как заядлая тусовщица, но она мой самый надежный друг. Она умеет слушать. И помнит обо всем, что я ей рассказывала.
– Ну, это долгая и скучная история. Но да, я остаюсь в Хэвипорте. Может, недели на две.
– Господи помилуй. Тогда, пожалуй, пришлю тебе в помощь партию граппы.
У меня получается улыбнуться, а Зейди приглушает звук своего телевизора.
– Слушай, Зейд… – Я откашливаюсь. – Помнишь, что я тебе рассказывала в «Кок энд боттл» [212] о моем отце?
Это было два года назад. Обычный вечер в пабе. Мы выпили лишнего – ну, такое с нами нередко случается, – но именно в тот вечер комбинация из эля и джина подействовала на меня необычным образом и сподвигла на откровения.
В этой жизни я никому, кроме Зейди, об этом не рассказывала.
– Конечно, – Зейди кивает, – конечно я помню.
Я понижаю голос, хотя дураку понятно, что в доме, кроме меня, никого нет.
– А здесь никто об этом не знает и никогда не узнает. – Хоть кому-нибудь скажешь, сильно пожалеешь. – Но теперь он на том свете, а они превратили его в какого-то святого. И мне ничего с этим не сделать. Он тут повсюду.
Зейди кривит губы:
– А тебе есть там с кем позависать? В смысле расслабиться, отвлечься от дурных мыслей?
– Ну, есть моя сталкерша, – отвечаю я, и Зейд усмехается. – Мы сегодня вечером в паб ходили, сблизились, так сказать. Но с ней что-то не так… Не пойму что… Странная она какая-то…
Я прокручиваю в голове события прошедшего вечера. То, как сидела с Линн на диване в ее миленькой квартирке и потягивала вино из хрустального бокала. А она прям заставляла себя «смаковать» вино, хотя я видела, что оно ей совсем не нравится. Вспоминаю, как она, пока мы разговаривали, смотрела куда-то поверх моей головы. Она определенно что-то от меня скрывает.
Я снова прикладываюсь к бутылке, но, оказывается, в ней уже ни капли не осталось.
– Знаешь, Би, в жизни частенько встречаются люди со странностями, так что я бы на твоем месте не стала так уж заморачиваться. – Зейди встает и тоже начинает расхаживать по комнате. – Ну и как там у них в пабе? Английские флажки и игровые автоматы с фруктами-ягодами?
Я бухаюсь во вращающееся кресло отца и расслабленно выпускаю бутылку, которая с приглушенным звоном падает на пол.
– Я там вроде как устроила небольшую стычку.
Зейд коротко смеется.
– Это ли не повод немного тобой погордиться?
Но я уже не смотрю на экран телефона – что-то на полу привлекло мое внимание.
– Би?
У меня под ногами на коричневом дубовом паркете лежит желтый, как старый зуб, конверт с грифом «конфиденциально».
– Эй, бестолочь.
Я снова смотрю на экран телефона.
– Прости, Зейди. Мне надо идти. Нашла кое-что. – Прижимаю ладонь к груди. – Но спасибо, куколка. Мне правда уже получше.
– Ну, если что, ты в курсе – я всегда на связи.
Выключаю телефон и, прищурившись, смотрю на конверт.
Поднимаю.
Он, наверное, выпал из найденной мной стопки рассказов. Только это никакой не рассказ. И адрес напечатан на пишущей машинке.
