Я в который раз оглядываю гостиную, и в моем воображении она заполняется всякими разноцветными предметами, которые присутствуют в жизни любой молодой и активной семьи: перед камином разбросаны кубики «Дупло»; на кофейном столике незаконченный, сделанный цветными карандашами рисунок (папа работает в ево магазине); а в углу перемазанный какой-то уже присохшей едой детский надувной батут. Линн одной рукой поднимает на бедро расшалившегося двухлетнего малыша, а второй поглаживает живот: она на седьмом или восьмом месяце беременности.
Убираю челку с глаз за ухо.
– Можно тебя кое о чем спросить?
Кай поднимает тамблер к губам.
– Конечно.
– Почему Линн здесь не живет?
Он откидывает голову назад и массирует глаза большим и указательным пальцами.
– Прости. Наверное, не стоило об этом спрашивать.
– Да нет, все нормально, просто это… больная тема.
Вспоминаю, как в прошлый уик-энд провела с ними двумя какое-то время в квартире Линн. Как спросила – живут ли они вместе, а он тогда странно так на нее посмотрел.
– И?..
Кай несколько нервно пожимает плечами:
– Я просил ее переехать ко мне, причем не один раз. Она ведь совсем одна живет в той крохотной арендованной квартирке, а у меня здесь столько места. Но она как-то забавно, ну или странно к этому относится. Говорит, что не готова. – Кай проводит пальцем по краю тамблера. – Думаю, ей важно иметь собственное пространство.
Да, эта Линн реально очень странная.
У меня от нее ум за разум заходит.
Покачивая в тамблере оставшийся виски, вспоминаю последнее сообщение от Зейди: «Может, тебе попробовать найти ее стариков?»
Я тут только и делаю, что хожу кругами, и Кай, похоже, знает о Линн не больше меня. А потом я кое-что вспоминаю, то, о чем он сказал мне в кафе… Что они иногда по воскресеньям обедают с ее родителями. И в этот момент одна еще не до конца сформировавшаяся идея начинает пускать корни в моем сознании.
Я допиваю свой виски и сразу спрашиваю:
– Есть возможность «пополнить счет»?
– Да ты пьешь, как островитянка, – говорит впечатленный Кай. – Принесу, пожалуй, бутылку.
Пока Кай совершает небольшое путешествие в кухню и обратно, я хватаю его телефон, к счастью незапароленный, и скролю контакты.
Лэнс, Ли, Линн… Есть! «Линн–родители».
– Надеюсь, ты не планируешь втайне меня напоить, – говорит Кай, входя в гостиную с бутылкой виски.
А я уже успела положить его телефон на подлокотник дивана.
– Ничего не гарантирую, – говорю я, наблюдая за тем, как он разливает виски с рубиновым оттенком. – Это же не просто какой-то виски, это реально напиток богов.
Кай демонстрирует мне этикетку.
– Самая северная винокурня Соединенного Королевства. – Ставит бутылку на кофейный столик и присоединяется ко мне на диване. – Для меня это вкус дома.
Я делаю маленький глоток и откидываюсь на диванные подушки.
– Ты когда-нибудь думал вернуться?
– Э-э… что?
Я киваю на бутылку:
– В Шетланд.
Выражение лица Кая становится напряженным.
– Не знаю, Бек. Побережье – это прекрасно, это часть меня, но… слишком много плохих воспоминаний.
Я прикусываю нижнюю губу, – возможно, он говорит о своих отношениях с Хэвипортом.
Кай смотрит на свои колени.
– Не хотелось бы сейчас сваливаться в серьезный разговор, но мои родители были… Скажем так, они не были созданы для того, чтобы стать родителями.
Я всем телом поворачиваюсь к нему:
– В каком смысле?
– Оба были пьяницами, то есть выпивать начинали еще днем. А мы с братьями могли сколько угодно болтаться по городу, создавать людям проблемы, но родителям было плевать, кто и что об этом думает. Мои старшие братья были ребятами грубыми и жесткими. Это они у отца переняли, а он был человеком несдержанным и склонным к насилию.
Я вспоминаю лицо Кая после того, как его приложили к стене на выходе из «Рекерс»: содранная кожа, красная с вкраплениями черной грязи скула.
– Он когда-нибудь… поднимал на тебя руку?
– Да, частенько. Я был застенчивым и мягкотелым. У нас в Шотландии таких называют тотти, то есть мелкий. А мой отец, он был большой, у него ладони были, как лопаты, и он мог… – Кай делает прерывистый вдох. – Ну, ты понимаешь.
Я действительно понимаю, причем настолько хорошо, что он и представить не может. Но я не могу сказать ему об этом – в Хэвипорте слухи быстро расходятся.
– Извини, – говорит Кай и даже немного краснеет. – Я не привык о таком распространяться.
– Все нормально, и распространяться ни о чем таком вовсе не обязательно. – Я меняю позу, и меня охватывает такое острое желание к нему прикоснуться, что аж кончики пальцев покалывает. – Можем, если хочешь, поговорить о моей долбаной семейке.
Кай невесело смеется:
– В одно ухо вошло, из другого вылетело. Ну что ж, давай.
– С чего начать? – спрашиваю я и делаю большой глоток виски. – А, вот тебе пример – они назвали меня в честь деда. Могли в честь бабки, Одри, но мой папаша выбрал Беккет, потому что хотел сына. А я… не мальчик.
Провожу рукой вдоль тела, наглядно демонстрируя сей факт. Кай смотрит мне в глаза, и я вдруг сознаю, что мои пальцы остановились у груди и слегка ее касаются.
В воображении возникает картинка: Кай рывком расстегивает мою блузку и прижимается горячими губами к груди, а я изгибаюсь ему навстречу.
– Что плохого в том, чтобы стать отцом дочери?
– Он… – Я тру глаза, чтобы прогнать нарисованную фантазией картинку. – Он мечтал о сыне, о наследнике, в этом я не сомневаюсь. Но возможно, если бы я была правильной дочерью, то есть наследницей, все бы как-то обошлось. Тогда я все равно могла бы занять пост директора, то есть директрисы школы Хэвипорта, и так продолжить династию, стать приемлемым для отца членом семьи. Вот только дочка из меня вышла неправильная.
– А какой ты была?
– Упрямой плюс витала в облаках. Страстно хотела писать маленькие книжки с фантазийными сюжетами. Отец называл их «извращенными».
– Но вроде как эти истории пошли тебе на пользу.
– Отец смотрел на это иначе. Понимаешь, наша семья накрепко связана с Хэвипортом, мужчины Райаны всегда были директорами городской школы. Для отца главным по жизни было вырастить сына, который продолжил бы эту традицию, а тут вместо сына – я. В общем, мое появление на свет разрушило его планы, и он проникся ко мне презрением.
Странное дело, когда я произношу все это вслух, история становится реальностью, и у меня от этого комок подкатывает к горлу. Чтобы справиться с этими эмоциями, приходится сделать еще один глоток виски.
– Бек, это ужасно.
– Ага. Так и есть. – У меня начинает подрагивать нижняя губа, и я, не будь дурой, крепче стискиваю челюсти. – Тут дело в том, что мои родители больше не могли иметь детей, и это, как я понимаю, вбило между ними клин. Думаю, пока я росла, отец все хуже относился к матери. Во всяком случае, это мне подсказывают мои смутные и обрывочные воспоминания.
– А с матерью ты была близка?
– Не думаю.
– Вообще никак?
– Ничего такого вспомнить не могу. Все могло бы сложиться иначе, если бы она приняла мою сторону, но она бы этого никогда не сделала. Она позволила отцу гнуть свою линию, и в итоге, когда я ему надоела, он просто отослал меня в школу-интернат. Мне и десяти еще не было.
– Да, тяжко, наверное, было.
– На самом деле нет. Я только рада была выбраться из Хэвипорта. И в подростковом возрасте возвращалась сюда лишь в случае крайней необходимости. – Делаю еще глоток, сравнимый с угрозой прикончить тамблер. – Я вот просто уверена в том, что отец был жесток с матерью в той же мере, что и со мной, но она вообще ничего по этому поводу не предпринимала. Никогда даже не думала, чтобы уйти от него или хоть как-то противостоять. В итоге я потеряла к ней всякое уважение. А к тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы начать жить самостоятельно, нас троих уже ничего не связывало. Выражаясь поэтически, мы окончательно охладели друг к другу.
