Кай смеется, причем похоже, что искренне.
– Вряд ли ты была бы здесь счастлива, – говорит он, выдержав небольшую паузу. – Да, я едва тебя знаю, но это очевидно. Ты натура творческая, и ты слишком…
– Эгоистична.
Я вспоминаю отца, и это слово непроизвольно срывается у меня с языка. Хорошо помню, как подслушивала их с мамой разговор. Отец тогда сказал: «Она слишком эгоистична, поглощена собой, одержима своими историями».
– Нет, вовсе нет. – Кай отрицательно качает головой. – И знаешь, тебе действительно следует научиться видеть себя так, как тебя видят другие.
Я быстро оглядываю зал.
– Ты ведь не об этих людях сейчас?
– Нет, не о них. Я о твоих друзьях. О Линн.
– Кай, она знает меня не лучше, чем ты.
– Сейчас да. Но когда вы были малышками?.. Вы ведь были лучшими подружками.
Я раздуваю щеки и шумно выдыхаю.
– Вот ты о чем.
– О чем?
– Обо мне и Линн. О нашей легендарной дружбе.
Кай откидывается на спинку стула и слегка хмурится.
– Ладно, давай объясню. – Я приглаживаю волосы ладонями. – Дело в том, что, пока я не вернулась сюда неделю назад, я почти ничего не помнила о своей жизни до того, как меня отправили в школу-интернат. То есть у меня реально не осталось воспоминаний о тех временах.
– Да-а, Линн что-то такое мне говорила.
– Но теперь, когда я живу здесь, в родительском доме, воспоминания возвращаются, пусть обрывочные, но все же… Это похоже на картинки из моего детства. – Я смотрю Каю в глаза. – И Линн там нет.
У Кая желваки играют на скулах, он коротко уточняет:
– И?..
– Тебе не кажется это странным? Она говорит, что мы были лучшими подружками, что называется «не разлей вода». Но я вынуждена верить ей на слово, потому что вообще ее не помню.
Кай пожимает плечами и отрезает кусочек пирога.
– Ну, мало ли… это еще ничего не значит.
– Как знать, как знать…
Кай замирает с вилкой в руке.
– О чем ты?
– Она могла все выдумать.
Кай кладет вилку на стол, проводит пальцем по подбородку с двухдневной щетиной и снова понижает голос до этого хрипловатого, но такого нежного шепота:
– Если и так, а я сомневаюсь, что это так, разве это имеет значение?
– Конечно имеет.
– Почему?
– Не поняла.
– Разве ты не можешь… ну, позволить ей в это поверить?
Я скептически фыркаю:
– Да брось.
– А почему нет?
Теперь уже я понижаю голос до шепота:
– Потому что это какая-то невообразимая хрень, Кай, вот почему.
– Слушай. – Он подается вперед и ставит локти на стол. – Я знаю Линн, как никто другой, и поверь, она чиста, в ней при всем желании и капельки дерьма не сыщешь. Так что, говорю тебе, если она и выдумала эту вашу дружбу, она сто процентов в нее верит. И если Линн в нее верит, пусть даже это все ее фантазии, может, не стоит запариваться по этому поводу?
Я скрещиваю руки на груди:
– Что-то мне некомфортно от всего этого.
Кай мельком смотрит в окно, а потом снова на меня.
– Сдается мне, ты уже догадалась, что у Линн по жизни куча проблем. Мы иногда по воскресеньям обедаем с ее родителями. Так вот, это те еще ребята. Линн в этом смысле не позавидуешь. Ее мамаша – клептоманка. Если хочешь знать мое мнение, она психически нездорова, но никогда не проходила лечение. А папаша? Как по мне, он ментально в порядке, но при этом старый греховодник и алкаш. Даже странно, что мы в ту пятницу не свиделись с ним в «Рекерс», он ведь практически безвылазно там торчит.
Я опускаю голову и покусываю ноготь на большом пальце.
– Пойми, – продолжает Кай уже не так настойчиво и агрессивно, – у Линн была непростая жизнь, а твое возвращение в Хэвипорт для нее как проблеск надежды.
Опять это слово – «надежда».
– Понимаешь? Так зачем лишать ее этого лучика света? Кому от этого плохо? Она ведь никому не причиняет вреда.
Я давлю ладонями на глаза.
– Наверное, ты прав.
– Ага, мы, шотландцы, ребята смекалистые.
Медленно отпиваю глоток кофе и признаю:
– Знаешь, я действительно считаю, что это все очень мило.
– Что?
– То, как ты к ней относишься. Приглядываешь, что ли.
Кай секунду или две смотрит на меня странно, как будто не видит на самом деле, а потом бормочет себе под нос:
– Кто-то же должен присмотреть за малышкой.
Мы умолкаем, и мне от этой затянувшейся паузы становится даже как-то неловко.
В углу фыркает и журчит кофемашина.
– А ты действительно идеальная домохозяйка, просто мечта, – говорю я и подцепляю вилкой кусочек морковного пирога.
Кай улыбается:
– Можешь звать меня Фанни Крадок [219].
– И потеря для музыкальной индустрии – это приобретение для Линн.
– Думаю, да.
– А жаль, – говорю я, еще не прожевав очередной кусочек пирога. – Жаль, потому что именно такие люди, как ты, ответственны за создание лучших образцов поп-музыки всех времен и народов.
Кай кивает, причем с очень серьезным видом:
– Ну да, так и есть.
– «Биффи Клайро», «Могвай», «Симпл майндс» [220].
Кай указывает на меня пальцем:
– «Тинэйдж фанклаб».
– «Иисус энд Мэри чейн».
– «Эй-си/Ди-си», технически они тоже шотландские.
– Ага. И… о… «Праймэл скрим»?
– «Праймэл скрим»! – Кай хлопает в ладоши. – Я на них вырос.
– «Скримаделика» – великий альбом.
– Альбом моего детства. Даже не могу это выразить, Бек. – Кай погружается в воспоминания, и его глаза словно светятся изнутри. – У моих старших братьев была та старая кассета, и я практически ничего, кроме нее, в ту пору не слушал. И когда сейчас слышу «Лоадэд», всякий раз словно возвращаюсь в то время.
– Что да, то да, но, если брать написание песен, «Мувинг он ап» никому не переплюнуть…
Остаток дня пролетает незаметно: разговоры, смех, кофе… В этой атмосфере я напрочь забываю о холодных, необжитых уголках Чарнел-хауса, о призраке умершего отца, о беспокойстве, которое вызывает у меня Линн… Вообще обо всем.
Потому что, если честно, я уже много лет не сидела вот так с малознакомым мужчиной за одним столиком и не болтала так откровенно несколько часов кряду.
И если бы кафе не закрывалось, а Джульет не была близка к тому, чтобы выгнать нас с помощью швабры, думается мне, мы бы так просидели еще не один час.
Линн
Прости, Беккет… Все так запуталось… Ты, наверное, теперь меня возненавидишь…
– Эй, мисс. Просыпайтесь, вы, что ли, заснули, мисс?
Кто-то пытается меня разговорить. Я открываю глаза.
– Не след вам здесь спать, – говорит откуда-то сверху детский голос.
Я смотрю вверх:
– Что?
Надо мной стоит маленькая девочка. Я ощупываю то, на чем лежу, и понимаю, что это доски.
– Не след вам здесь спать, – повторяет девочка. – Как-то спал здесь один дяденька, а тогда был большой прилив, и его смыло в море. Теперь он живет в гроте.
Я сажусь и прислоняюсь к чему-то твердому и вроде как металлическому.
– Где… где я?
– Вы с Бабулей, мисс. И знаете что? Вы разговаривали во сне, вот.
Меня бросает в дрожь. Я опираюсь руками на то, что у меня за спиной, и встаю. Когда оборачиваюсь, вижу, что на меня из застекленного шкафа смотрит предсказательница будущего.
Бабуля. Кафе. Получается, я тут в какой-то момент присела, а потом задремала.
– Погоди-ка. Нет, Беккет…
– Она все равно больше не работает, – перебивает меня девочка.
И тут я замечаю, что двери кафе «На берегу» уже закрыты, а внутри пусто.
– Сколько ни ждите, не дождетесь, она ни с кем больше не говорит, – продолжает девочка.
Я прижимаю костяшки пальцев к глазам.
Боже, как же я устала. С тех пор как вернулась Беккет, я почти не спала, просто лежала ночи напролет на кровати без сна и думала о том, что скажу ей при встрече. Представляла ее лицо.
