Пристальнее вглядываюсь в это лицо, и у меня сводит живот.
Кажется, я ее помню.
Может, мы с Линн приходили сюда?
Подначивали друг друга скормить гадательному автомату свои монетки, чтобы оживить эту старую леди?
По ощущениям вполне похоже на правду. На то, что так и было на самом деле. Но когда я представляю, как стою здесь и, приподнимаясь на цыпочки, пытаюсь заглянуть в этот гадательный автомат, в моих воспоминаниях я одна, Линн рядом со мной нет.
На табличке надпись жирными буквами: «ВСЕГО 50 ПЕНСОВ. ЕСЛИ ХВАТИТ ДУХУ!»
Вставляю монету в щель, подталкиваю, слышу, как она, постукивая о нутро автомата, падает вниз… И снова наступает тишина, как ничего и не было.
Две секунды. Пять.
А потом: клац-дзынь-клац-клац.
Автомат оживает.
Откуда-то из его глубины начинает звучать простенький, похожий на цирковой марш или что-то вроде того мотивчик. Челюсть Бабули с тихим щелчком отваливается. Ее голова дергается сначала влево, потом вправо. Музыка звучит все громче, пока наконец Бабуля не поворачивается в мою сторону и не шамкает потрескавшимися губами.
Но звуки, которые издает Бабуля, не похожи на человеческую речь. Они какие-то гнусавые и мяукающие, как у жалобно хныкающего младенца.
Нет, этот автомат явно работает неправильно.
Внезапно скулеж и мяуканье сменяет серия отрывистых гласных звуков, Бабуля выдает их, как пулеметную очередь:
– А-а-а-а-а… а-а… а-а-а…
– Что с вами не так, леди? – вопрошаю я.
– А-а-а-а… э-э-э… а-у… э-э-э…
Аккуратно стукаю Бабулю кулаком, надеясь таким образом привести ее в чувство, но она продолжает, заикаясь, тарахтеть дальше. А когда она, глядя в мою сторону, открывает и закрывает рот, как подыхающая рыба, я чувствую, что у меня почему-то напрягаются икры.
Что-то медленно появляется у Бабули изо рта. Что-то темное и блестящее. Это жутко и в то же время омерзительно, но я, будто загипнотизированная, не могу оторвать от Бабули глаз. Между ее желтыми зубами, словно язык, выползает на свет толстая полоска кожи. Толстый черный язык.
– Он не работает, мисс.
Я прижимаю кулак к груди, от шока даже в ушах зазвенело. Рядом со мной возникает девочка лет десяти и тычет пальцем в автомат.
– Что? – спрашиваю я сдавленным голосом, но достаточно громко, чтобы перекрыть издаваемую автоматом скачкообразную музычку.
– Она больше не разговаривает. Сломалась.
Снова смотрю на Бабулю, она теперь окончательно умолкла и смотрит на меня в ответ с открытым, как будто от ужаса, ртом. И изо рта у нее ничего не свисает.
Того кожаного языка никогда и не было.
Это все плод ее больного воображения, Диана.
– Эта Бабуля проглотила мои последние пятьдесят пенсов, – мрачно говорю я. – Как думаешь, она мне их вернет?
Девочка качает головой:
– Не-а.
Я, прищурившись, смотрю за стекло на Бабулю и тихо, с неприязнью бормочу:
– Старая ты ведьма. Ты задолжала мне предсказание.
Бабуля таращит на меня свои косые глаза, и я почти наяву слышу, как из ее длинного крашеного горла вырывается низкий скрипучий голос:
Я приду к тебе ночью, девочка. Приду, когда в том доме будет темно, хоть глаз выколи. Приду и засуну пальцы в твой маленький влажный ротик.
– Она сломалась. Стоит такая с тех пор как Ли Мейсон пнул ее позапрошлым летом, мисс, – деловито информирует меня девочка. – Так что вы не услышите, как она говорит.
Я сую руки в карманы.
– Что ж, может, оно и к лучшему.
Девочка уходит, напевая под нос какую-то песенку, а я смотрю ей вслед и представляю маленькую Беккет примерно в том же возрасте, вижу, как она громко топает по пирсу в лиловых сланцах и на ходу размахивает ведерком. Поворачивает к перилам – ее привлекла чайка с чипсом в клюве.
Я же иду в конец пирса к кафе «На берегу».
– Привет. Можно один флэт уайт [214], пожалуйста.
Женщина за стойкой вытирает руки о фартук и подходит к кассе. Еле сдерживаюсь, чтобы не попросить, чтобы молоко было овсяным. Но эти лондонцы, они такие… В общем, я не хочу, чтобы ко мне относились как к столичной штучке.
– Конечно, – говорит женщина и, легко прикасаясь к сенсорному экрану, вводит мой заказ. – Что-нибудь еще?
Быстро сканирую выставленные в застекленной витрине глазированные и посыпанные сахарной пудрой пирожные и печенье. А потом вспоминаю совет, что дала мне Надия.
– Ах да, конечно, еще кусочек морковного пирога, пожалуйста. Слышала, он у вас убийственно вкусный.
Женщина улыбается:
– И не ослышались. – Она отклоняется чуть назад и обращается к девушке, которая протирает стойку у нее за спиной: – Эмс, будь добра, один флэт уайт.
Я быстро осматриваюсь.
Учитывая, насколько пустынным был пирс, в кафе на удивление многолюдно, а после тишины на побережье гул голосов посетителей создает особенно теплую и уютную атмосферу.
За столиками – целые семьи: дети что-то рисуют, а взрослые «баюкают» в ладонях горячие алкогольные напитки. Те из посетителей, кому в районе двадцати, сидят с ноутами. Пожилые попивают дымящийся чай, кто-то отвлекается, чтобы откусить кусочек бутерброда, а кто-то предпочитает бутерброду сдобную булочку с маслом.
– Итого четыре девяносто пять, – говорит женщина за кассой.
– Карточки принимаете?
– Принимаем, без проблем.
Она протягивает мне валидатор, я машу перед ним банковской карточкой.
Валидатор пикает; женщина мельком, но прицельно смотрит мне в глаза.
– Вы Беккет Райан, верно?
Замираю, не успев до конца вернуть карточку в бумажник.
– Ну… да, – отвечаю я и пытаюсь считать выражение ее лица. – А почему спрашиваете?
Она возвращает валидатор на место.
– Я – Джульет. Мой муж – Джозеф, это он выступил против вас на городском собрании.
– Ух ты. – У меня начинают гореть щеки. – И что, в честь этого меня сейчас отсюда выставят?
– Господи, нет. Совсем нет. И слушайте, честно говоря, лично я думаю, что та статья Джозефа в «Вестнике Хэвипорта» была нетактичной. И я ему прямо в лоб так и сказала.
Опускаю бумажник в сумочку.
– Спасибо. Спасибо вам.
Джульет сгребает со стойки бутылочную пробку и бросает ее в мусорное ведро.
– Да и сдается мне, не все в этой истории так просто. Просто вообще ничего не бывает. – Она отряхивает друг о друга ладони. – А когда имеешь опыт осуждения всем сообществом, дважды подумаешь, прежде чем бросить чужака на съедение волкам.
– О чем это вы?
Джульет украдкой смотрит через плечо:
– О том, что мы знаем, каково быть чужаками в этих краях.
Я снова, сдвинув брови, «сканирую» кафе.
Да, заведение Джульет определенно процветает, и рекомендовала мне его одна из самых, если не самая значимая и авторитетная фигура Хэвипорта.
– Знаете?
Джульет приподнимает брови, как будто я не в состоянии сложить два и два.
– А вы попробуйте залезть в шкуру первых чернокожих владельцев кафе, здесь, на побережье, причем в конце девяностых, а потом еще разок задайте этот вопрос.
Она говорит все это, слегка улыбаясь, но я чувствую в ее интонации горечь и снова начинаю краснеть.
– Да уж, точно непросто было.
Бариста ставит мой кофе на стойку рядом с Джульет и плавно отходит.
– Спасибо, дорогая, – благодарит ее Джульет и, взяв кухонное полотенце, проводит им полумесяцем по стойке. – Мы поимели пару кирпичей в окно плюс граффити на стене. Подумывали уехать отсюда.
– Да уж, не позавидуешь.
Джульет подбоченивается:
– Так и было, но мы не сдались. Мы выстояли, и теперь все это в прошлом. Вот ваш кофе. – Она пододвигает ко мне мой флэт уайт с выведенными на пенке морскими волнами.
– Спасибо, Джульет.
– Не за что. Через секунду будет вам морковный пирог.
Я осматриваю зал в поисках свободного столика, а Джульет как будто спохватывается:
– И, Беккет…
– Да?
– Дайте им время. В смысле местным. – Джульет, не выпуская полотенце, указывает на вход в кафе. – И поверьте, далеко не все в Хэвипорте такие, как тот клоун в «Армс». Этот тип у нас тут имеет определенную, прямо скажем, не лучшую репутацию…
