Надия тихо охает.
– Отец знал об этом?
– Вряд ли.
– И вы ему не сказали?
– Это ничего бы не изменило. – Я закрываю глаза. – А теперь… Господи, я не представляю, как о нем скорбеть, и даже не знаю, хочу ли этого. – Поворачиваюсь к Надии. – Но если я не приму его смерть, не посмотрю ей в лицо, что тогда? Думаю, она изгадит всю мою жизнь.
Надия смотрит на меня, но видно, что думает о чем-то своем.
– Беккет, я должна вам кое в чем признаться, – вдруг говорит она и как будто бы краснеет, в полумраке не разобрать. – Я не была до конца честна с вами.
– По поводу чего?
Надия взвешивает пульт на ладони и пробегает пальцем по кнопкам.
– Помните, я рассказывала вам о том, как мой отец эмигрировал в Англию? Как в итоге мы оказались в Хэвипорте, он открыл ресторан, ну и так далее?
– Ну да, помню.
– Я сказала, что это его неравнодушное отношение к бедным вдохновило меня на открытие детского приюта и… в общем, это правда. Но не вся.
Я выпрямляюсь в кресле – Надии удалось меня заинтриговать.
А она убирает прядь волос за ухо и продолжает:
– У меня с отцом были непростые отношения. Он был очень заботливым, глубоко сочувствовал бедным, искренне хотел улучшить их жизнь, но в то же время был одержим статусом. Что, впрочем, неудивительно для человека, который вырос в обществе с кастовой системой, а в эту страну эмигрировал, что называется, без гроша в кармане. И когда я вышла за Эндрю и стала баронессой, он, понятное дело, был в полном восторге оттого, что я так стремительно обрела высокое положение в обществе, ведь всего пару десятков лет назад в Мумбаи мы были крайне бедны, то есть буквально существовали на грани нищеты.
Он часто мне говорил: «Нади, теперь ты принадлежишь к элите. Разыграй правильно свои карты и сможешь достичь самой вершины». Он мечтал о том, чтобы его дочь, то есть я, попала в список почетных гостей по случаю дня рождения королевы, стала Дамой, а то и кем повыше. Честно говоря, я думала, что все это как-то слишком, похоже на раздувание щек, но часть меня, которая никуда не делась и навсегда неразрывно связана отцом, как будто он засел в моем разуме, чувствовала иначе. Престиж, желание быть принятой при дворе не отпускали меня. И я бы солгала, если бы сказала, что мне ни разу не приходило в голову, что организация детского приюта… может поспособствовать… ну…
– Появлению после вашего полного имени еще парочки букв? [213]
Надия морщится, как будто ее больно ущипнули, но при этом умудряется коротко рассмеяться.
– Именно. Да уж, гордиться тут нечем.
Я отрицательно качаю головой:
– Не скажите. Вы меняете этот город к лучшему.
– Вы очень добры, Беккет, – с кривой улыбкой говорит Надия, – но в душе я понимаю, что мои намерения не так чисты, как кажется. Да, я делаю это для Хэвипорта, но и для себя тоже. И для отца.
Надия стискивает зубы, и мне на мгновение кажется, что она сейчас расплачется, но она делает глубокий вдох, резко выдыхает и продолжает:
– Он умер двенадцать лет назад, но я все еще чувствую его присутствие в моей жизни, как будто он за мной наблюдает. Это нормально?
Я киваю, а у самой при мысли о том, что отец может за мной наблюдать, о том, что он все еще остается где-то в темных углах Чарнел-хауса, спина между лопатками холодеет.
– Отличная из нас вышла парочка, – говорю я и выдавливаю смешок. – Две дочери, преследуемые умершими отцами. Для старины Фрейда просто именины сердца.
Надия приподнимает одну бровь.
– Ну, как сказал один великий философ… Горе внушает страх и не поддается осмыслению.
Этой фразой она застала меня врасплох.
– Погодите, это же…
Надия кивает:
– Из «Небес Хеллоуина».
– Вы читали мою книгу?
– На этой неделе я все ваши книги перечитала. Вы очень талантливы, и я не удивлена, что вы как автор имели такой успех.
– Ключевое слово – «имела».
Надия долго на меня глядит, а потом выключает пультом экран.
– Думаю, хватит на сегодня просмотров, – говорит она уже на пути к потайной двери и, пока я выбираюсь из кресла, успевает ее открыть. – Сегодня выдался такой чудесный день, грех сидеть взаперти. Почему бы вам не прогуляться на пляж и не насладиться солнцем, пока оно еще не зашло?
На пути к выходу из кинозала в последний раз оглядываюсь на большой темный экран. Не могу представить, как выглядит пляж Хэвипорта. Уверена, когда была маленькая, мы постоянно туда ходили, но эти воспоминания стерлись у меня из памяти.
– Что ж, неплохая идея. Свежий воздух и все такое.
– И когда будете там прогуливаться, сделайте мне одолжение, загляните на пирсе в кафе «На берегу». Для местных это самый настоящий центр досуга, и там подают морковный пирог – пальчики оближешь.
Мы уже в кабинете. В окна льется яркий солнечный свет.
Я киваю Надии:
– Может, так и сделаю. Не хотите составить компанию?
– Увы, не могу, надо просмотреть архитектурные планы будущего приюта. – Надия закрывает дверь-стеллаж. – Но вы ведь за прошедшую неделю наверняка успели с кем-нибудь подружиться, разве нет? Есть у вас хоть парочка добрых приятелей, с кем можно отведать чудесный морковный пирог?
Я вспоминаю о Линн, и мне в голову приходит одна идея.
Конечно, не следовало бы этого делать.
Не следовало бы, но я все равно сделаю.
18
Продуваемый всеми ветрами пляж Хэвипорта впечатляет своей не имеющей излишеств красотой. На волнах, там, где их касаются лучи холодного, как горный хрусталь, зимнего солнца, словно покачиваются россыпи бриллиантов. Длинная песчано-галечная полоса практически пустынна, если не считать парочки любителей прогуляться вдоль берега и резвящейся собаки.
Я бреду по пляжу, временами пинаю какой-нибудь камешек или крупную пустую ракушку и вдруг понимаю, что начинаю впадать в совершенно несвойственную мне сентиментальность. В воздухе витает острый запах водорослей и соленой воды. Я много лет не была на этом пляже, но узнаю этот запах, он засел где-то на задворках моего сознания.
Когда холод начинает кусать щеки, я, с трудом поднявшись на дюну, направляюсь в кафе «На берегу», которое стоит в самом дальнем конце пирса.
Пирс Хэвипорта, этот реликт ушедшей эпохи, являет собой остов, изъеденный ржавчиной, который выступает над водой, словно ожидающая своей смерти изголодавшаяся кошка. Здесь пустынно и тихо, как на пляже, практически все аттракционы и продуктовые палатки закрыты на зиму.
Не спеша иду по дощатому настилу и то и дело смотрю под ноги. Сквозь щели видно, как мелкие волны с шипением накатывают на ржавые сваи.
Кажется, я припоминаю, как в детстве вот так же подглядывала за волнами, только летом. Шла в лиловых сланцах по пирсу, с любопытством смотрела в щели между досками на водовороты подо мной и представляла, что будет, если доски вдруг разъедутся в стороны и я с тихим всплеском упаду в темную пучину.
В очередной раз подняв голову, замечаю неподалеку любопытную скособоченную фигуру, ну или некий прислонившийся к перилам объект. Застекленный шкафчик, высотой с голову или две, установлен на металлический корпус, весь во вмятинах от бесчисленных ударов, и укрыт чем-то вроде деревянной беседки. Внутри застекленного шкафчика находится верхняя часть одетого манекена, а на фасаде надпись: «Что скажет бабуля? Ответ ждет вас».
Замедляю шаг и останавливаюсь. Это один из допотопных гадательных автоматов. Устроены они просто: вы опускаете в щель монету, и прорицатель или ясновидящая, сидящая в шкафу, раскрывает вам ваше будущее.
Подхожу ближе, приглядываюсь к манекену: это Бабуля – и тут же скисаю. Лучшие деньки Бабули явно остались в далеком прошлом: один ее глаз закатился, веко второго опущено, будто она пребывает в каком-то немом экстазе, а потрескавшийся рот чуть приоткрыт; удерживающие нижнюю челюсть болты намертво схвачены слоем сырой, превратившейся в грязь пыли.
