– Звучит потрясающе.
– Так и есть.
Надия снова покачивает головой, как это делают только индусы. Здесь она явно чувствует себя раскрепощенно.
– Знаете, – говорю я, заглядывая в попкорнмейкер, – когда я подписала с «Парамаунт» контракт на экранизацию моей книги, то меня сразу начали посещать наяву разные постыдные фантазии на тему, как я потрачу гонорар, если франшиза выйдет на экраны. И домашний кинотеатр в моем списке шел под номером один. – Я перестаю разглядывать внутренности попкорнмейкера и выпрямляюсь. – Но в моем, конечно, было бы джакузи.
– А вместе с ним реальные проблемы с сыростью, – замечает Надия и снова склоняется над ноутбуком.
– Это да.
Я прохожу через комнату и плюхаюсь в одно из кресел. Ощущение такое, будто утопаю в гигантских размеров зефире.
– И что же сталось с этими вашими фантазиями наяву, Беккет?
– А? Что?
Надия появляется за спинкой моего кресла.
– Ваша мечта о джакузи в домашнем кинотеатре. Чем все закончилось?
– О… ну… – Я выпрямляюсь, чтобы поприличнее, а не развалившись сидеть в кресле. – Фильм провалился, продажи книги прекратились, и теперь моя карьера спущена в унитаз. Но все же лучше не зацикливаться на прошлом, согласны?
– Согласна, только что-то мне подсказывает, что вы еще не распрощались с этими вашими мечтами наяву.
Надия смотрит мне в глаза, а мне почему-то становится жарко.
Быстро отвожу взгляд и показываю на экран.
– А для чего мы здесь? Не думаю, что вы пригласили меня сюда на дневной просмотр болливудских мюзиклов?
– Да, верно. Если позволите… – Надия направляет на экран небольшой пульт. На экране появляется расплывчатый кадр. – Я продемонстрирую вам совсем недавно смонтированный фильм «Школьный праздник».
С этими словами она снова ускользает, нажимает на клавишу ноутбука, и фильм начинается.
Похоже на домашнее видео, но не современное, а древнее, из тех, где в нижнем левом углу указывались время и дата съемки. У этого – PM 3:27 июль 12 1997. Снимал явно любитель – картинка подрагивает, но я четко вижу залитое солнцем игровое поле, толкающихся у футбольных ворот ребятишек и болельщиков – взрослых, которые дружески переговариваются и то и дело хлопают, подбадривая игроков.
Звука пока нет, картинка от этого кажется какой-то нереальной, а я сижу, утопая в мягком кресле, слушаю тихое гудение проектора и под аккомпанемент этого гудения в меня проникает предчувствие чего-то жуткого.
– Где… откуда это у вас?
Надия устраивается в кресле рядом со мной, и в это время включается фонограмма: визжат дети, свистят родители, слышны глухие удары по мячу.
А потом в кадре появляется мой отец.
– Это с одного из благотворительных уик-эндов, которые организовал Гарри в далекие девяностые, – отвечает Надия. – Мой хороший друг Кеннет Оллман – у него было старое фотоателье за пассажем – прислал мне эту пленку после городского собрания, подумал, что я смогу как-то ее использовать для детского приюта. – Она поглаживает себя по подбородку длинными красивыми пальцами. – Например, смонтировать из этих съемок рекламный ролик и разместить его на нашем веб-сайте. – Надия поворачивается ко мне. – Я бы хотела, чтобы вы это посмотрели.
К ногам отца подкатывается футбольный мяч, он останавливает его носком кроссовки и тут же отбивает в поле.
Я напрягаюсь и во все глаза смотрю на экран.
– Помаши нам, Гарри, – говорит человек за кадром, очевидно упомянутый ранее Кеннет. Снова это прозвище – Гарри, как же оно меня бесит. – Кто выигрывает?
Отец смеется:
– Точно не я.
В это время к нему подбегает маленький мальчик и доверчиво так, даже с любовью, обхватывает его за ноги. Отец рассеяно опускает руку ему на плечо.
– Я сейчас забью гол! – заявляет мальчик и убегает.
Отец бросается за ним:
– Если догоню – не забьешь…
Я чувствую, как Надия украдкой на меня поглядывает, и понимаю, о чем она думает. Она ожидает, что эти милые сценки вызовут у меня воспоминания о счастливых деньках, которые я проводила со своим отцом, как мы с ним беззаботно смеялись и играли на какой-нибудь залитой ярким летним солнцем лужайке.
– Эй, Гарри! Подойди на секундочку, – зовет из-за камеры Кеннет.
Отец разворачивается и направляется к экрану. Его лицо озаряет широкая, радостная улыбка. Такой улыбки в моих воспоминаниях точно нет.
Волосы у него взъерошены от бега, рукава рубашки закатаны, ворот расстегнут. Он расслаблен и полностью доволен происходящим.
– Гарри, скажи нам несколько слов о сегодняшнем дне. Для тех, кто посмотрит это в будущем.
Отец запыхался и раскраснелся. Он откидывает челку со лба.
– Даже не знаю, с чего начать. Сегодня выдался прекрасный день, и я хотел бы поблагодарить всех, кто принял в нем участие. Насколько я могу судить, на достойные и важные проекты для нашей школы и города были собраны сотни фунтов… – Он прерывается, потому что на него снова налетает тот мальчишка. – Привет, Ральф, как тебе наш праздник?
– Лучший… в мире! – заявляет мальчишка и убегает из кадра.
Отец снова поворачивается к экрану.
– Вот видишь… дети одобряют, – говорит он и смеется. – Но… хочу повторить – спасибо всем, кто сделал этот праздник возможным. Без…
– Брось, Гарри. Если бы не ты, ничего бы не состоялось. Хоть раз признай свою заслугу.
Отец скромно отмахивается:
– Это командная работа, Кен. Только сообща…
– Можно это выключить, пожалуйста?
Я смотрю на свои колени, сердце колотится с бешеной скоростью, вибрирует, как заводная игрушка.
Надия моментально вскакивает с кресла.
– Простите, Беккет. – Она исчезает в конце комнаты и останавливает видео. – Я не думала, что это может вас расстроить.
– О, все в порядке… Вы здесь ни при чем… Просто это не он. По крайней мере, не для меня.
Гарольд на том видео не тот человек, который меня терроризировал, не тот мужчина, который на протяжении сорока лет год за годом подавлял мою мать и в итоге сумел сломить ее дух. Да, я крайне мало помню о том периоде своего детства, но из фрагментов, всплывающих в моей памяти, складывается картинка, отличная от той, что я только что видела на экране. Получается, отец каким-то образом сумел разделить свое «я» надвое. Один Гарольд, прекрасный и благородный, для жителей Хэвипорта, а другой, гадкий и жестокий, для нас с мамой.
В кинозале Надии тепло и уютно, но, когда я, стиснув зубы, смотрю на застывший на экране образ отца, меня бросает в озноб. В этот момент существование моей воображаемой подруги, моего альтер эго внезапно обретает смысл. Одна Беккет, психически нормальная и, в общем-то, самая обыкновенная девочка – для светлого времени суток, а для темного – другая, злобная, с извращенной психикой.
Это мне, должно быть, от него передалось.
Надия присаживается на подлокотник кресла.
– Я подумала, что следует вам это показать. Не надо было, да? – с болью в голосе спрашивает она.
И я чувствую укол вины из-за того, что так остро среагировала на какие-то старые съемки со школьного праздника.
– Да нет, не волнуйтесь так. Вы же просто хотели помочь, – заверяю я Надию, откидываюсь на спинку кресла и смотрю на свои руки. – Знаете, в последний раз я с ним говорила в его день рождения. Ему тогда шестьдесят исполнилось. Мы уже много лет не разговаривали, но в то утро я решила что-то изменить, так сказать, навести мосты, ну или мостик. – Я мысленно возвращаюсь в тот день, слышу металлические нотки в его голосе, который к тому времени стал для меня почти чужим. – Сначала мы были вежливы друг с другом, но это длилось недолго. А потом он втянул меня в какой-то бессмысленный спор. Я сорвалась и назвала его желчным стариком. Он не остался в долгу – сказал, что Райаны всегда могли гордиться собой, всегда были уважаемыми членами общества, что Райаны – это семья лидеров, а я все это разрушила. Сказал, что в этой жизни никогда ничего не достигну, и еще сказал больше ему не звонить. – Я потираю ладонь большим пальцем. – Именно тогда мой третий роман включили в список бестселлеров «Санди таймс», и он шел под вторым номером.
