Приоткрываю рот… И тут громко звенит дверной звонок.
– Господи, – выдыхает Кай и отстраняется от меня. Глаза его широко раскрыты, он часто моргает. – Прости, я…
– Нет-нет, не надо. – Стучу себя кулаком по лбу. – Это я виновата. Черт.
Противный дверной звонок все еще звенит у меня в ушах, губы покалывает.
Кай трясет головой:
– Нет, это все виски.
– Точно! Чертов виски. – Я заставляю себя рассмеяться. – Что в него добавляют? Порошок из рога носорога?
Кай печально улыбается, и мне от этой его улыбки становится больно.
Я указываю на дверь:
– Ты бы открыл уже, а мне, пожалуй, пора домой.
– Да, пожалуй…
Снимаю с вешалки пальто, сердце все не унимается, колотится как бешеное.
– Теперь понимаешь, почему я до сих пор одна, – говорю я, надевая пальто, а Кай стоит, ссутулившись, и молча за мной наблюдает. – Сначала думай, потом делай, девочка. Хоть раз в жизни.
– Увидимся, Бек, – говорит Кай, открывая дверь.
– А Линн, ей повезло… Черт!
У меня перехватывает горло – у порога стоит Линн.
– П-привет, – запинаясь, выдавливаю я из себя.
Линн не отвечает. Просто смотрит мне за спину в дом, и ветер развевает ее светлые волосы.
– Ты заходи, не стой там на холоде, – говорит Кай, шире открывая дверь.
А я только в этот момент обращаю внимание на то, что дверь застекленная и стекло матовое, полупрозрачное.
Что она видела?
– Ну что, – изображая бодрость и веселый настрой, говорю я, – мне действительно пора. В общем, вперед, в путь-дорогу. Интересно только, в какой стороне мой дом? Ладно, положусь на интуицию. И с удовольствием прогуляюсь.
Прошмыгиваю мимо Кая, спрыгиваю со ступеньки и оказываюсь рядом с Линн. Она смотрит на меня как-то странно, как будто не видит вовсе, и ничего не говорит.
Ступням вдруг становится холодно.
– Ребят, вы только на это посмотрите! Надо ж, забыла надеть ботинки! Вы так умеете? Чертовы ботинки.
Ныряю мимо Кая в дом, бегу в гостиную, надеваю ботинки, возвращаюсь обратно, а сама все продолжаю тараторить:
– Ботинки надела, телефон взяла… Кай, спасибо за… Линн, увидимся. Пока-пока.
Опустив голову и сжав кулаки, иду по дорожке через палисадник, потом за ворота и дальше по улице, не заботясь о направлении, просто куда ноги понесут.
Холодный воздух, как долгожданная передышка после крепкого виски и жгучего чувства вины.
Уходя, ничего не могу с собой поделать и оглядываюсь.
Кая не видно.
Но у окна гостиной стоит и смотрит мне вслед Линн.
22
– Черт, черт, черт.
Закрываю за собой дверь Чарнел-хауса, прислоняюсь к ней спиной и давлю костяшками пальцев на глаза.
Она могла все видеть через застекленную дверь. Она знает.
Отталкиваюсь от двери и начинаю, подбоченившись, расхаживать по коридору.
И что теперь? Линн разозлится? Разозлится так, что при следующей встрече кинется на меня с кулаками? Нет, она не из таких. Она, скорее всего, из тех, кто все держит в себе. Будет неделями мучиться, изводить себя, разговаривать сама с собой, стоя перед зеркалом.
А Кай? Увижу ли я его снова? Да, меня это волнует. Потому что, несмотря на вселившийся в мое сознание пусть слабенький, но все-таки страх, и на лбу у меня выступили капельки холодного пота, я все еще возбуждена после этого почти поцелуя.
Достаю из кармана телефон, открываю «контакты» и выбираю Линн.
Посылать смс – плохая идея. Такой ход слишком уж удобен для человека, который боится открытого разговора, для того, кому есть что скрывать.
Закрываю глаза и мысленно вижу Линн, вижу, как она стоит у порога дома Кая и смотрит на меня. Она ждет, что я скажу, и лицо у нее какое-то застывшее, а взгляд пустой и пугающий, как у лунатика. Наверное, я все это себе нафантазировала, но… Стоит ли мне ее опасаться?
Открываю глаза и смотрю на светящийся экран телефона.
Зейди была права: мне надо поговорить с кем-то, кто действительно знает Линн. И Кай тут мне не поможет. Нужно поговорить с тем, кто знал ее двадцать пять лет назад, когда, как она утверждает, мы были неразлучными подружками. С тем, кто может рассказать мне, что она за человек на самом деле.
Большой палец, подрагивая, замирает над украденным из телефона Кая контактом – Линн – родители.
Смотрю на настенные часы. Пять минут девятого.
Слушаю гудки добрых десять секунд.
Наконец слышу ответ:
– Ну, слушаю…
Голос мужской, сиплый, утяжеленный пивом.
Я не сразу нахожусь что сказать и тупо смотрю в слабо освещенный коридор.
Попросить к телефону маму Линн?
Какое крушение поезда желаете выбрать? Нелечибельная мать-клептоманка или блудливый отец-пьяница?
– Э-э, здрасте. Это мистер Уайлдинг?
Долгая пауза. Слышу только его ровное дыхание.
Потом наконец:
– Кто это?
– Меня зовут Беккет. Беккет Райан.
Еще одна пауза. Его дыхание замедляется.
– Видел тебя в газете.
Тру пальцами висок и проклинаю непостижимую для нормального человека популярность «Вестника Хэвипорта». Мне-то всегда казалось, что местные газеты издаются только для того, чтобы их обрывками выстилать лотки для кошек.
– Если не возражаете, я бы хотела задать вам несколько вопросов по поводу вашей дочери. Вы как? Не против?
Сначала слышу какой-то булькающий звук, а потом:
– Ну давай, спрашивай.
Делаю глубокий вдох и пытаюсь взять себя в руки.
Нет, по телефону о таком нельзя. Мне надо видеть его глаза. Иначе не пойму, можно ли ему верить.
– А мы не могли бы встретиться лично? Завтра, например? С меня пинта пива и свиные шкварки.
Отец Линн отхаркивается, а потом как будто втягивает обратно то, чем харкнул. Слышу, как на фоне этих малоприятных звуков работает телевизор, в телевизоре кто-то смеется металлическим смехом.
– Завтра буду в «Рекерс», часов с четырех.
Меня всю аж корежит. Где угодно, только не там.
– А не могли бы мы встретиться где-нибудь еще?
– Слышь, девочка, я пью в «Рекерс».
– Но может…
Гудки, и вызов прерывается.
Весь вечер пишу как одержимая.
Линн меня застукала, в результате нервная энергия, или приступ страха, или и то и другое разблокировали мой мозг и расслабили пальцы. Я страница за страницей набираю текст, руки порхают над клавиатурой, широко открытые глаза смотрят на светящийся экран ноута.
За исключением эпизодов с насилием со стороны отца пишу обо всем, что могу вспомнить: какие-то сценки с родителями, поездка в клинику сна, фрагменты моих снов и ночных кошмаров. Пишу о своей воображаемой подруге, которая является моим зеркальным отражением.
Печатаю с бешеной скоростью, клавиатура щелкает без остановки, как будто в одном ритме с зубцами вращающихся у меня в мозгу шестеренок.
Но действие виски ослабевает, и я выдыхаюсь.
В животе начинает урчать; я, плохо различая обстановку в полумраке, бреду в кухню. В буфете и смотреть особо не на что – стопка упаковок лапши быстрого приготовления, пакет чипсов «Кеттл» и полбутылки вина.
Достаю чипсы с вином, ставлю бокал на стол, зубами вытаскиваю пробку из бутылки, принюхиваюсь и сразу кривлюсь. Не чистый уксус, но кислятина.
Усилием воли заставляю себя сделать первый глоток, быстро запихиваю в рот жмень чипсов. После подхожу к кухонной столешнице, где мой прислоненный к кафельной плитке телефон светится, предупреждая о полученном сообщении.
Перестаю жевать, чипсы на языке становятся вязкими.
Что, если это она?
Говард: Здорово. Что нового? Г х
Испытываю огромное облегчение. Мне определенно надо расслабиться.
Она ведь не подкарауливает тебя, сидя на корточках у входной двери.
Разблокировав телефон, делаю глубокий вдох и выдох и покачиваю пальцем над именем Говарда – соблазн изменить привычке очень велик.
– Беккет! – радостно восклицает он, ответив на мой звонок. – Не могу поверить – ты мне позвонила. Ты ведь никогда мне не звонишь.
