«Родственные души при жизни останутся неразлучными и после смерти», – сказала она ласковым голосом.
И я тогда понимающе закивала, как будто это было правдой.
Отвинчиваю крышку и заглядываю внутрь. Для отца всегда был крайне важен их с мамой имидж любящих и неразлучных до самой смерти супругов, так что, возможно, «совместный прах» – это то, чего он заслуживает. Теперь он не сможет от нее сбежать.
Я смотрю на пролив и сквозь туман вижу, как волны набрасываются друг на друга.
О чем там рассказывала мне Линн, когда мы встретились здесь после кремации?
Нам казалось, если будем кричать достаточно громко, ветер подхватит все плохое, что нас расстраивает, унесет далеко в море и это плохое больше никогда не вернется.
Отбросив крышку на траву, беру урну двумя руками за бока и несколько раз, сначала чуть опустив, с силой под углом поднимаю. Урна изрыгает огромное клубящееся облако пепла. И пока я стою в нескольких дюймах от края обрыва, ветер закручивает пепел моих родителей в спираль и уносит в море.
Линн
Я стою за спиной Беккет, стою так близко, что, протянув руку, легко могла бы столкнуть ее с обрыва и еще увидеть, как она падает в воду.
– Беккет!
Она не слышит меня из-за ветра.
Я повышаю голос:
– Беккет!
Теперь она резко разворачивается, а когда видит меня, от удивления роняет урну на траву. Из урны высыпается небольшая кучка пепла, который тут же размокает под дождем.
– О господи… Линн! – с округлившимися глазами восклицает Беккет. – Давно ты тут стоишь?
– Нет, только пришла.
Она проводит мокрой рукой по волосам.
– Черт, и что ты здесь делаешь? В семь утра?
– Я… решила прогуляться.
Выражение лица Беккет становится напряженным.
– Как ты узнала, что я сюда приду?
У меня мурашки бегут по коже. Надо соврать. Я не могу сказать ей правду, потому что правда похожа на чистое безумие.
Вчера вечером я больше часа сидела под окном гостиной Кая, сидела на холодной каменной плитке, слушала, как вы болтаете и смеетесь, а сама давилась слезами.
Но ведь они просто болтали и ничего больше, да?
– Земля вызывает, Линн, спускайся с небес. – Беккет склоняет голову набок и повторяет свой вопрос: – Как ты узнала?
Я смотрю на темно-серую от влаги кучку пепла у ее ног. Ее родители вот-вот смешаются с землей и встретятся с червями.
Начинаю мямлить:
– Я… я не знала. Кай мне рассказал. Он сказал… что ты сказала… что пойдешь сюда…
Беккет тяжело дышит и зло на меня смотрит. Она мне не верит.
– Это не важно… Беккет, послушай, есть кое-что… о чем я…
Начинаю, не глядя, рыться в своей сумке – салфетки, наушники, какие-то конверты, которые я украла в угловом магазине по дороге сюда, – наконец пальцы натыкаются на кожаный переплет ее дневника. Этот дневник она пытается найти с тех пор, как вернулась в Хэвипорт. Этот дневник я украла двадцать лет назад и как трофей храню его у себя на книжной полке. Пришло время его вернуть.
– Линн, слушай…
– Ты просто… дай мне минутку.
Когда признаюсь, она может простить меня за кражу, а я смогу простить ее за то, что она увлеклась Каем, и мы снова сможем стать подругами.
– Мне надо кое о чем с тобой поговорить…
Начинаю вытаскивать дневник из сумки.
– Не могу, Линн. Не сейчас.
– Нет, именно сейчас.
– Я занята.
– Прошу, позволь, я…
– Хватит, Линн! Хватит уже. – Беккет зажимает ладонями уши. – Чтоб тебя… неужели непонятно – я тут пытаюсь оплакать моих чертовых родителей. Так что не могла бы ты просто… просто свали и не мешай.
Она опускается на колени, ставит урну вертикально и завинчивает крышку. Потом встает с урной в руках и проходит мимо меня, капли дождя стекают по ее щекам, как крокодиловы слезы.
Я смотрю ей вслед. Она исчезает в тумане, и я плачу. Но мои слезы не крокодиловы, они настоящие, горячие и злые.
Ты причиняешь мне боль, Беккет. Но я ни за что на свете не сделаю тебе больно в ответ.
24
Беккет
Давно не стиранный флаг святого Георгия трепещет и хлопает на ветру над вывеской паба «Рекерс армс», как будто так пытается предупредить горожан об опасности моего присутствия в Хэвипорте.
Глянув на всякий случай через плечо, захожу внутрь.
Для полудня понедельника в пабе на удивление многолюдно. Правда, посетители – это по большей части пожилые мужчины, сидят они каждый сам по себе и смотрят в свои кружки с пивом. Когда вхожу, некоторые поднимают голову и щурятся, как по мне – они очень похожи на черепах на пляже.
Я, стараясь на них не смотреть, прохожу прямиком к барной стойке.
– Опять ты, – говорит барменша, искоса поглядывая на меня, пока сама открывает коробку с луковыми и сырными чипсами.
– Ага, опять я.
Барменша с перфорированной картонкой в руке смотрит на меня недобро и спрашивает:
– Что будешь?
– Бутылочное пиво, – отвечаю я и указываю на маленький холодильник, рядом с которым она стоит. – Сойдет любое. Давайте «Перони».
– «Стелла».
– И «Стелла» сойдет.
Пока барменша наклоняется, чтобы достать из холодильника мой заказ, снимаю пальто и быстро оглядываю зал. Любой из этих пожилых мужчин может оказаться тем, кому я назначила здесь свидание.
– Слушайте, – говорю я, когда барменша приставляет открывалку к пробке заказанной мной бутылки, – я сюда пришла, чтобы пообщаться с одним стариканом… С Уайлдингом вроде. Как звать, не знаю.
Барменша смотрит мне за плечо и вскрывает бутылку.
– Сидит рядом с фруктовым автоматом и пялится на твой зад.
Я как бы между делом оглядываюсь.
За небольшим столиком возле игрового автомата «крейзи фрукты» сидит тощий, потрепанного вида мужичок, греет в руках кружку с остатками пива и действительно лениво пялится глазами-бусинками на мой зад.
Он встречается со мной взглядом, и я сразу замечаю его едва уловимое сходство с Линн, с молодой женщиной, которая сегодня рано утром крадучись подошла ко мне со спины на краю скалы.
– С тебя четыре двадцать. – Барменша пододвигает ко мне бутылку и вытирает пальцы о бедра, а потом в глазах ее мелькает что-то вроде беспокойства, и она спрашивает: – И чего это ты вдруг с Ронни решила тут посидеть?
– Долгая история, – отвечаю я и кладу на стойку пятифунтовую купюру.
Барменша, не глядя, берет деньги, а сама продолжает смотреть в сторону отца Линн.
– Кстати, он что пьет? – интересуюсь я, припомнив, что обещала ему проставиться.
– Майлд.
– Ну, тогда пинту майлда и пакет свиных шкварок.
Барменша ставит на стойку пинту светлого эля, я передаю ей еще одну купюру, и она пробивает чек на кассе.
– Поаккуратнее с ним, – едва шевеля губами, предупреждает барменша. – Любит он свои грязные лапы распускать. – Она небрежно бросает рядом с кружкой пакет шкварок и продолжает, заметно понизив голос: – И еще, пока мы тут вроде как рассчитываемся… Сэм Гастингс, тот мелкий парень с норовом, твой спарринг-партнер по пятнице, его сейчас тут нет, но приходит он почти каждый день, так что сама думай…
Я благодарно киваю:
– Спасибо.
Барменша в ответ только пожимает плечами, будто ей все равно, но я по глазам вижу, что ей неспокойно.
Повесив пальто на руку, сгребаю со стойки выпивку с пакетом шкварок и в стиле «шимми» пробираюсь мимо игрового автомата к столику Ронни.
Он с приоткрытым ртом следит за моими телодвижениями.
Прибыв на место, ставлю выпивку на стол и умудряюсь улыбнуться.
– Я – Беккет.
Ронни, чуть высунув зеленоватый язык, оглядывает меня с головы до ног и обратно, как будто свинью на рынке оценивает, и в итоге дает добро:
– Садись, девчуша.
Он хлопает ладонью по стулу рядом с собой, а у меня в ушах как по щелчку звучит фраза: «Эй, куда бредешь, девчуша?»
Думаю, он тот самый пьянчужка, которого я увидела возле паба, когда только сошла с лондонского поезда в Хэвипорте. Только сегодня, по сравнению с ним тогдашним, он кажется почти трезвым. Впрочем, у него весь вечер впереди.
