Небо рычит и стонет, как будто от боли, а я опускаю телефон в карман и продолжаю идти вперед сквозь надвигающуюся бурю.
Мои последние часы в Чарнел-хаусе проходят без происшествий: бросаю вещи и туалетные принадлежности в чемодан, поправляю на кровати простыни и покрывала и мою на кухне свою одинокую кружку, тарелку и вилку.
Телефона избегаю: звук я отключила, и там наверняка скопилась масса пропущенных вызовов от Линн, – поэтому билет на поезд приходится бронировать, воспользовавшись ноутбуком.
Сижу за столом, тупо смотрю в пустоту и мысленно перечисляю причины, по которым должна уехать.
Линн – лгунья и фантазерка, Сэм Гастингс назначил цену за мою голову, а моя увлеченность Каем подобна зажженной спичке на заправке. Что касается родителей и этого дома, если я когда-то и питала слабую надежду на то, что пребывание здесь примирит меня с ними и принесет успокоение, то эта надежда окончательно испарилась. Утром я устроила целое шоу – потащилась на скалы и развеяла там их пепел… Но это действо ни на йоту не изменило ситуацию. С этим местом меня больше никто и ничто не связывает.
За одним исключением.
Глядя в серое окно на кухне, чувствую укол вины.
Надия – хороший человек, и, похоже, она действительно считает, что неделя-другая в Хэвипорте как-то мне поможет. Но наша мимолетная дружба не может удержать меня в городе. Больше нет. Мы обе должны посмотреть правде в лицо: я здесь чужая и так было всегда.
Расправив плечи, оглядываю кухню, следую взглядом за длинной, ползущей по стене трещиной.
Откажется ли Надия от покупки дома, если я нарушу данное ей обещание? Мы ведь вроде как заключили с ней договоренность. Но она же не поставит крест на своих планах организовать детский приют, только для того чтобы преподнести мне своеобразный урок?
Трещина ползет по стене и исчезает за часами. И только в этот момент я, охнув, понимаю, который час.
Десять минут девятого.
Выскакиваю в коридор, быстро выдвигаю ручку чемодана.
Слишком поздно волноваться о том, как поступит Надия.
Закрываю за собой парадную дверь Чарнел-хауса. С опаской оглядываюсь на пустой темный дом. Запах сырости вселяет тревогу, и я понимаю, почему не испытываю никаких эмоций оттого, что больше никогда его не увижу.
По дороге через город не встречаю ни одной живой души. Дождь усилился, и я, пока спускаюсь вниз по склону, успеваю вымокнуть до нитки, даже зимнее пальто не помогает.
Прибыв на станцию, понимаю, что там пусто, а входные двери на замке. И к запертым застекленным дверям изнутри скотчем приклеено объявление:
ИЗ-ЗА ЭКСТРЕМАЛЬНЫХ ПОГОДНЫХ УСЛОВИЙ ВСЕ ПОЕЗДА ОТМЕНЕНЫ НА НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК СЛЕДИТЕ ЗА УВЕДОМЛЕНИЯМИ
И вот стою я перед этой дверью, сцепив руки на затылке, и закипаю от ярости. Какая-то враждебная сила не дает мне уехать из Хэвипорта.
Закрываю глаза.
И что теперь?
– И что мне теперь делать? – вопрошаю я в телефон, расхаживая взад-вперед у запертых дверей, а по городской площади женщина в желтом непромокаемом плаще быстро-быстро петляет между лужами. – Я по горло сыта этим местом.
Зейди умиротворяющим тоном вещает из Лондона:
– Эй, остынь. Ну переночуешь там еще разок. Что тебе сделается?
Слышу играющий фоном ритм-энд-блюз и тихое пощелкивание палеток с тенями и румянами. Она определенно готовится куда-то выдвинуться.
– Я, кстати, с ним пообщалась, – говорю я и пытаюсь приобнять себя одной рукой, чтобы хоть так согреться. – С отцом Линн.
– Ух ты… и?..
– Какой-то зацикленный на сексе гоблин, Зейд.
Она смеется, у нее такой заразительный игривый смех. Обычно я ей подыгрываю, но сейчас точно не время для взаимных подколок.
– Он не знал меня, когда я была маленькой, и, как оказалось, Линн тоже меня не знала. Она все выдумала.
Зейди вдыхает сквозь зубы, а потом я слышу, как она с щелчком открывает помаду.
– Сочувствую, Би.
– А теперь мне некуда пойти, не с кем даже посидеть и поговорить… а она… она названивает мне каждые двадцать минут. Я просто… – Тут я замечаю, что меня трясет, но не понимаю – от холода или от злости. – Я в полном раздрае. Мне надо как-то отвлечься.
Слышен скрип ножек стула по полу, музыка выключается.
– Подруга, я тут опаздываю, но вот что скажу… Тебе надо успокоиться. Отключи телефон, возвращайся домой и открой бутылочку вина. И держись подальше от неприятностей. Как вернешься, позвони. Пока-пока.
И Зейд прерывает звонок.
Следуя ее совету, отключаю телефон, смотрю через площадь в сторону пассажа и галереи с игровыми автоматами, откуда долетает навязчивая дребезжащая музыка, и вспоминаю ряды винных бутылок на полках «Паундпушера».
«Держись подальше от неприятностей», – посоветовала Зейди.
Еще всего одна ночь.
Что ж, думаю, мне это по силам.
26
– Ну что… мы снова встретились.
Уже поздно. Я, сгорбившись под грузом одеял и с бокалом вина в руке, стою в подвале перед котлом. Гроза бушевала весь вечер, и когда я несколько минут назад, тяжело топая, поднялась в свою спальню, там было чертовски холодно и стекла в окне дребезжали от ветра.
И вот теперь я уже не в первый раз стою перед котлом и пьяными глазами пытаюсь оценить показания счетчиков.
На внешнем корпусе котла, примерно вровень с моим носом, два полукруглых счетчика, и они пялятся на меня, как глаза какого-нибудь безмозглого робота.
Вскидываю голову:
– Эй, не пялься на меня так. Сейчас я со всем разберусь. Просто надо… нужна инструкция…
Припомнив, как ободралась, когда пыталась выудить брошюрку с инструкцией по эксплуатации, с опаской заглядываю в узкое пространство между котлом и стеной. Скривившись, просовываю свободную руку в эту щель и тянусь, пока не нащупываю уголок брошюры.
Вытягиваю ее наружу и встряхиваю перед «глазами» котла.
– Есть! Мы снова в деле!
Котел индифферентно наблюдает за тем, как я пролистываю брошюрку форматом с мою ладонь и бормочу себе под нос названия разделов.
Добравшись до схемы панели управления, жму на кнопки и щелкаю переключателями, пока агрегат не издает отрывистый звук – похож на какое-то механическое похихикивание – и в смотровом окошке не вспыхивает голубой язычок огня.
Торжествуя, отпиваю глоток вина.
«Ф-ф-ш-ш-клац!» – решительно произносит котел, а потом шипит баском, как приготовившаяся к броску на врага кошка.
Вода начинает свой путь по старым трубам в дом, я тоже собираюсь удалиться из подвала, но тут слышу другой, едва различимый за журчанием воды звук.
То ли писк, то ли всхлип.
Как будто хнычет маленький потерявшийся ребенок.
Это не по-настоящему.
Это всего лишь котел.
И снова это: ф-ф-ш-ш-клац.
Плотнее закутываюсь в одеяла, разворачиваюсь и направляюсь в темный коридор. И там останавливаюсь как вкопанная: у двери в кабинет стоит и смотрит на меня бледная, перепуганная девочка. Я шестилетняя.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Наши взгляды встречаются.
А потом она улыбается, и я вижу ее мелкие зубки.
– Нет… нет. – Я сгибаюсь пополам и крепко хватаю себя за волосы. – Только не сейчас. Перестань уже. Она не настоящая. Там ничего нет…
«Еще всего одна ночь в этом доме, – говорю я себе. – Одна ночь, и больше ноги моей здесь не будет».
Я заставляю себя поднять голову. Она исчезла.
Глаза открыты.
Я лежу не в своей кровати.
Я уснула в ее кровати, в кровати маленькой Беккет, но теперь я не там. Я сижу на лестничной площадке, прислонившись спиной к комоду и обхватив руками колени. Снаружи стеной льет дождь и темно, хоть глаз выколи.
По ощущениям часа четыре утра.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Медленно поднимаю руку к глазам. С любопытством рассматриваю. Ладонь такая… маленькая. Чистая, бледная и маленькая, как будто я… ребенок.
Ребенок.
– Гарольд, поговори со мной.
Я вскидываю голову. Это мамин голос доносится из кухни. Приглушенный, как из закрытого гроба.
