– Значит, вы Ронни Уайлдинг, – говорю я, усаживаясь напротив него.
Он медленно склоняет голову, как будто подремать собрался.
– Он самый. – Сжимает грязными костлявыми пальцами принесенную мной кружку с элем. – Я тута личность известная. Народ зовет меня Казанова.
Только попробуй ко мне прикоснуться, сразу твой стручок с корнем вырву.
– Как мило.
– Ага, мило и есть. – Язык Ронни снова высовывается изо рта. – А ты, девчуш, вижу, резвая кобылка.
– Вообще-то, нет.
– И попка крепкая.
Я придвигаю поближе бутылку и буквально прикусываю язык. Нельзя позволить этому старому извращенцу вывести меня из себя.
– Это, конечно, лестно, Ронни, но, увы, я лесбиянка и соблюдаю обет безбрачия.
Он медленно, причмокивая, отпивает эль из своей кружки и заявляет:
– Мне без разницы, я всяких люблю.
Я кладу ладонь с растопыренными пальцами на стол.
– Давайте сразу к делу. Вернувшись в этот раз в Хэвипорт, я довольно много времени провела с вашей дочерью, и она… она говорит, что мы с ней в детстве были подружками.
Ронни откидывает голову назад и вроде как обдумывает мои слова.
Откашлявшись, уточняю:
– Вообще-то, она говорит, что мы были лучшими подружками и почти все время проводили вместе. В школе, после школы и… Проблема в том, что я мало что помню о тех временах и просто не могу представить, как мы с ней, то есть я с Линн… – Я провожу рукой по волосам. – Вот я и подумала, может, вы…
Морщинистая физиономия Ронни расплывается в противной улыбке. Улыбка застывает, он ничего не говорит, а потом начинает смеяться. Смех у него хриплый и отрывистый, как будто кто-то пытается запустить старую цепную пилу.
– И что тут смешного?
– Так она говорит, что вы были подружками?
– Да.
Ронни снова смеется, его тщедушное тело начинает трястись, и вскоре смех переходит в булькающий кашель.
Я отодвигаю бутылку с пивом, в кои-то веки пить совсем не хочется.
– Что смешного? Хотите сказать, она меня обманывала?
Ронни вытирает губы тыльной стороной ладони, наклоняется ко мне через стол и понижает голос до хриплого шепота:
– Хочу сказать, что эта мелкая шлюшка врет с того самого дня, как выскользнула из манды своей мамаши.
Я откидываюсь на спинку стула.
– То есть… вы меня совсем не узнаете?
Ронни делает большой глоток эля.
– Да я, пока твою фотку не пропечатали в газете, в жизни тебя не видел.
– Но… могли ведь быть и другие дети, которых Линн приводила домой поиграть?
Ронни смотрит в свою кружку и презрительно фыркает:
– У Линн никогда не было ни друзей, ни подружек. У нее с головой не в порядке.
– Хорошо, тогда, может, ее мать…
– Вот только не вздумай связываться с этой старой высохшей ведьмой, – протяжно рычит Ронни и с такой силой ставит кружку на стол, что эль через край переливается. – Зря ее в жены взял. – Он тычет пальцем мне в грудь. – Мне по вкусу девчуши с титьками поменьше, как у тебя.
Я скрещиваю руки на груди и невольно их приподнимаю. Ронни после такого начинает раздувать ноздри.
Тут уже я вместе со стулом отодвигаюсь от стола.
– Спасибо, что согласились со мной встретиться, мистер Уайлдинг, но, думаю, мне пора.
Ронни приподнимает пакет со шкварками и тут же с равнодушным видом опускает его обратно.
Я уже встала из-за стола и начинаю надевать пальто.
– Охота поразвлечься, пока здесь, а, девчуш? – спрашивает Ронни, глядя на меня снизу вверх.
Я замираю, не успев просунуть руку в рукав.
– Простите?
Ронни подается вперед и быстро-быстро проводит языком по нижней губе.
– Ну, трахнуться по-быстрому, отсосать…
У меня непроизвольно сжимаются кулаки.
– Я ухожу, наслаждайтесь шкварками.
Сердце колотится, как молот по наковальне, иду через зал, стариканы-завсегдатаи пялятся на меня, но мне на них плевать.
Направляюсь к выходу, а Ронни на прощание выдает мне в спину:
– Заносчивая сучка.
Я притормаживаю. Чувствую, как начинают подергиваться пальцы.
Забей. Ты уже через это проходила, Беккет. Вот прямо здесь ты через это уже и проходила.
Стиснув зубы, иду дальше, но, прежде чем успеваю дойти до двери, другой голос, причем знакомый, окликает меня из глубины зала:
– А он прав. Ты и вправду та еще заносчивая сучка.
Резко оборачиваюсь на каблуках.
Ко мне приближается Сэм Гастингс.
– Говорил же тебе, чтобы больше здесь не появлялась? У тебя что, со слухом плохо?
25
Из туалета за спиной Сэма появляются трое его приятелей-холуев. Становятся расслабленно в рядок и пялятся на меня, как хозяева жизни.
Я скрещиваю руки на груди:
– И что, вас всего четверо?
Спрашиваю спокойно, а вот сердце колотится как бешеное. Понимаю, что не стоит его провоцировать, просто не уверена, что смогу с собой совладать.
Сэм выдвигается вперед.
– Не суйся сюда, – говорит Сэм, подходя ближе ко мне, и показывает большим пальцем себе за спину. – Здесь пью я.
Я изображаю удивление:
– Как? Прямо из писсуаров?
В зале кто-то хихикает.
– Ты понимаешь, о чем я, – говорит Сэм и подходит еще ближе, – «Рекерс» наш паб, и мы не хотим видеть здесь кого-то типа тебя.
– Типа тех, кто умеет читать?
Сэм останавливается. Нас разделяет меньше метра.
– Думаешь, написала парочку дерьмовых книжонок и можешь тут выделываться?
– Вообще-то, я написала шесть книжонок.
– Издеваешься?
– Даже не думала.
Сэм подходит еще ближе, я уже чувствую его горячее дыхание.
– Ты бы отвалила, Райан, пока я тебя сам не вышвырнул.
– Помнится, ты говорил, что только трусы бьют женщин.
Сэм опускает голову и покачивает сжатым кулаком. Потом снова на меня смотрит и говорит:
– Может, я передумал…
– Кажется, тебе лучше сейчас уйти.
На этот голос оборачиваются все.
Барменша вышла в зал, стоит подбоченившись, с перекинутым через плечо отжатым влажным полотенцем и прицельно так на меня смотрит.
– Да, это я про тебя.
Я сразу сдуваюсь и внимательнее к ней приглядываюсь. Барменша раздражена и даже злится, но по глазам видно, что все еще волнуется из-за того, что может со мной тут у нее в баре приключиться.
Отступаю от Сэма.
– Ладно… хорошо. Я ухожу. – Достаю телефон, чтобы узнать, который час. – Когда последний поезд из Хэвипорта?
Барменша снимает полотенце с плеча.
– Я не про то…
– Когда последний поезд? – повторяю я свой вопрос, застегивая пальто.
Повисает пауза, тишину нарушает только стук начавшегося дождя по окнам.
– Восемь сорок пять, – отвечает седеющий мужчина с запавшими глазами, который сидит у барной стойки. – Доставит до самого Лондона.
Оценив его визуально, понимаю, что он из тех, кто вполне может помнить расписание местных поездов. Киваю в знак благодарности.
– Ну так, значит, я отбываю из Хэвипорта в восемь сорок пять. – Оглядываю зал паба и странным образом чувствую себя бесславно покидающим Даунинг-стрит премьер-министром. Все взгляды устремлены на меня. – Увидимся.
Подойдя к двери, берусь за ручку и на прощание прицельно смотрю в угол зала:
– Ах да, Ронни, просто на случай, если до тебя не дошло, дай-ка я проясню: ты не Казанова, ты вонючий мелкий тролль, и я скорее сожгу себя заживо, чем приближусь к тому, что у тебя в штанах.
Ронни рявкает в ответ что-то неразборчивое, но я уже выхожу из «Рекерс армс» – в последний раз – под проливной дождь.
Погода хуже некуда, косой дождь образовывает мутные потоки на обочинах дороги, ветер резкий и кусачий, как мелкая собака, а в небе клубятся тучи цвета старого протухшего мяса.
Поднимаясь на холм мимо банка, почты и серии заколоченных домов, достаю телефон и скролю, пока не добираюсь до нашего с Линн чата.
Капли дождя падают на экран, и я поскорее набираю сообщение:
Возвращаюсь в Лондон. Больше никогда мне не звони и не пиши.
