– Я занят, Диана. Сегодня вечером я пропустил очень важное совещание у губернатора.
Папа тоже там с ней внизу.
– Но один вечер они ведь могут как-то без тебя пережить?
Поднимаю вторую руку. Свожу ладони, пока мизинцы не касаются друг друга. Смотрю на руки как завороженная. На моих ладонях нет линий, кожа совершенно гладкая.
– Мы должны поговорить о Беккет, – понизив голос, говорит мама. – О том, что сказал доктор.
Окна дребезжат от ветра. Там снаружи наверняка очень холодно, но здесь в доме жарко. Жарко, как в печке.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Медленно и стараясь двигаться бесшумно, меняю позу и становлюсь на четвереньки. Так, на четвереньках, пересекаю лестничную площадку и смотрю между перилами вниз, в коридор.
Беззвучно ахаю.
С домом что-то не так.
– Хорошо, давай поговорим. Итак, почему, по-твоему, Беккет несчастна?
Я вижу самые обычные вещи: зеленый телефон, нашу обувь возле входной двери, пальто на вешалке. Но пол, он какой-то не такой, и еще я слышу шум моря.
– Ну… ты… ты иногда бываешь с ней излишне строг.
Я уже видела этот пол прежде. Настил из широких расшатанных досок, а между ними щели – щели такие широкие, что в них можно увидеть морскую воду. Я ходила по этим доскам когда-то теплым летом, тогда на мне были лиловые сланцы.
Ф-ф-ш-ш-клац.
Что это за звук? И почему здесь так жарко?
– То есть если она несчастна, то виноват в этом я?
Звуки идут снизу, и жар тоже. Возможно, мне следует…
В одно мгновение я оказываюсь в коридоре рядом с телефоном. Поднимаю голову и вижу себя девятилетнюю. Маленькая Беккет ускользает в темноту, слышен только тихий и злой смех.
Люстра начинает раскачиваться.
– Я этого не говорила, но…
Иду по пирсу. Смотрю вниз и вижу воду. А доски под ногами горячие, такие горячие, что ступни обжигают. Сейчас, наверное, лето.
– Я действительно думаю, что Беккет порой может казаться, что ты больше своего времени посвящаешь заботам о детях в твоей школе, а не о ней.
Ф-ф-ш-ш-ш-клац.
Этот звук, он идет из коридора. Его издает нечто, укрывшееся в темноте.
Из кухни доносится приглушенный голос отца:.
– Мой отец был директором средней школы Хэвипорта на протяжении двадцати пяти лет. А до него – мой дед. Да, ради всего святого, мой прадед голыми руками помогал строить это проклятое место…
Добравшись до кухни, останавливаюсь. Дверь закрыта.
– Таков путь представителей моей фамилии, Диана…
Тянусь к дверной латунной ручке. Сжимаю ее в пальцах. Чувствую знакомый ребристый узор, который так напоминает выброшенную на берег медузу. Но когда я поворачиваю ручку, латунь нагревается и превращается в клейкую массу. Я отдергиваю руку, потому что дверная ручка теперь настоящая медуза, маленькая и скользкая. И когда я отступаю назад, между ее щупальцами и моими пальцами натягиваются упругие нити из голубоватой слизи.
Эта тварь отделяется от дверной ручки и с глухим шлепком плюхается на пол.
Ф-ф-ш-ш-ш-кланк.
И тут я вдруг слышу смех. Счастливый смех.
Смотрю наверх, и дверь в кухню открывается.
В кухне чисто и светло. За столом сидят дети, все заняты: кто-то рисует, кто-то пишет, другие оживленно болтают. Здесь так шумно и так тепло, и льющийся в окно солнечный свет такой яркий.
Кто эти дети?
– Мама?..
Но моих родителей здесь больше нет, они ведь умерли. Осознав это, я понимаю, что вижу будущее. Это будущее Чарнел-хауса.
А эти дети… Они будут жить здесь, когда Чарнел-хаус станет приютом. Здесь они будут в безопасности, здесь смогут играть сколько душа пожелает, смогут шушукаться ночи напролет, будут организовывать свои тайные сообщества, рассказывать друг другу о своих влюбленностях, вести дневники… И этот дом после стольких лет наконец-то станет счастливым. Мое сердце переполняется надеждой.
А потом их лица поворачиваются ко мне. Солнечный свет меркнет. Медуза подергивается на полу.
– Эй, вы как там? Слышите меня? – спрашиваю я слабым голосом.
Стены снова становятся темными, за окном льет дождь. Дети просто смотрят в мою сторону.
– Эй?
Они тебя не слышат. Ты говоришь во сне.
Люстра раскачивается все быстрее.
– Вот чего ты заслуживаешь, – говорит один из детей ровным недовольным голосом.
Я отступаю назад, но их лица не уменьшаются, а, наоборот, увеличиваются.
– Что?..
– Это то, чего ты заслуживаешь, – говорит другой ребенок.
– Это то, чего ты заслуживаешь.
Высокая худенькая девочка встает со стула.
– Это то, чего ты з-з-за-а-а…
Лицо девочки вытягивается, нижняя челюсть отвисает, кожа слезает с черепа.
– Это то, чего ты заслуживаешь.
Захлопываю дверь и, спотыкаясь, отхожу в коридор. Перехожу на бег, но коридор с каждым моим шагом удлиняется, подо мной шумят морские волны, а металлический лязг становится все громче.
Шипение… лязг…
Снова шипение и снова лязг…
Впереди возникает застекленный металлический шкаф. Он стоит под углом к стене, опасно раскачивается, а потом с грохотом, как какой-то металлический хлам, падает на пол.
Ф-ф-ш-ш-ш-ш-клац.
Внутри шкафа кто-то есть. Половина человека.
«ВСЕГО 50 ПЕНСОВ. ЕСЛИ ХВАТИТ ДУХУ!»
Бабуля. Она раскачивает шкаф, распиливает его пополам.
Ф-ф-ш-ш-ш-ш-клац
Ф-ф-ш-ш-ш-клац
Ф-ф-ш-КЛАЦ
На этот раз удар такой сильный, что шкаф валится на пол. Стеклянные стенки разбиваются вдребезги. Бабуля срывается с креплений и теперь лежит лицом вниз, вся усыпанная осколками стекла.
Но при этом продолжает издавать противные отрывистые гласные звуки:
– А-а-а-а… э-э-э…
Я замедляю шаг и боюсь подойти ближе. Бабулю начинает очень сильно трясти. Смотрю вперед и назад, но коридор в обоих направлениях уходит в непроглядную темноту.
Снова слышу голос отца.
– Она одержима своими историями и этой абсурдной воображаемой подружкой…
– Папа? Ты мне поможешь?
– Мечты наяву ни к чему ее в этой жизни не приведут.
– А-а-а…
Бабуля со скрипом вытягивает свои старческие руки над головой, пока они не оказываются под углом к голове совсем как у взмывшего к небу супергероя.
– Э-э-у… э-у…
– Это плод ее больного воображения.
Бабуля еще немного сгибает руки, приподнимается, становится похожа на палатку. Прямо у меня на глазах из ее ополовиненного туловища начинают вырастать костлявые конечности, они удлиняются с невероятной скоростью, словно какие-то омерзительные стебли. Три метра, четыре, пять… А потом Бабуля поднимается на этих жутких, похожих на паучьи лапы ногах. Теперь она выше дома, выше всего на свете, она нависает надо мной, и я вижу, что у нее изо рта свисает толстая кожаная лента. Совсем как тогда на пирсе. Черный язык болтается между ее зубами, словно кусок гнилого мяса.
– А-а-а… – продолжает тарахтеть Бабуля и, судорожно подрагивая, движется ко мне на своих паучьих лапах. – А-э… Бек-кет…
– Неудивительно, что она плохо спит по ночам, – говорит отец. – У нее голова забита всякой ерундой.
Становится все жарче. Моя кожа начинает потрескивать, как жирный свиной окорок на огне.
– Ба… Бек… кет… – продолжает заикаться Бабуля.
– Мы должны отослать ее из дома, – рычит отец.
– Я тебе не позволю! – кричит мама.
– Я принял решение.
– Ты винишь меня, да?
Хочу убежать, но не могу двинуться с места. Люстра раскачивается все быстрее.
– За то, что… не подарила тебе сына.
Не могу убежать, потому что, когда смотрю вниз, понимаю, что моя правая рука не заканчивается кистью. Мое предплечье постепенно превращается в толстую, покрытую зеленой слизью цепь, и эта цепь намертво крепится к лежащему на полу, заросшему ракушками якорю.
– А почему я не должен винить тебя, Диана?
Стены по обе стороны от меня охватывает огонь. Я пытаюсь бежать, дергаю рукой-цепью, но якорь слишком тяжелый, его не сдвинуть с места. Бабуля подгибает конечности и продолжает трясти своим черным языком, а под ней сокращают и расширяют свои желеобразные тела сотни медуз.
