Я хочу ее ударить, мне это просто необходимо.
Мне надо увидеть ее кровь.
– Ты конченая… психопатка.
Оседлав Линн, хватаю ее за плечи и чуть привстаю, чтобы перевернуть на спину. Она верещит, но сделать ничего не может – силенок маловато. Секунда-другая, и вот уже я стою над ней на коленях и крепко держу за горло, а она с несчастным видом смотрит на меня снизу вверх и вся трясется от страха.
Но когда мы встречаемся взглядом, я перестаю что-либо понимать.
Это не Линн.
– Ты… – Отпускаю ее горло. – Ты кто?
Она открывает рот, губы у нее подрагивают, как будто она боится, что, если ответит, тут же получит кулаком по лицу.
Где-то вдалеке завывают сирены.
– Я… я Пейдж.
– Кто? – нахмурившись, переспрашиваю я.
– Пожалуйста, не бей меня.
Я наклоняюсь так низко, что капли дождя капают с моего лица на ее лицо, и говорю, делая ударение на каждом слове:
– Ты только что подожгла мой дом.
– Это не я… не я придумала, – запинаясь от страха, бормочет она. – Я не хотела…
– Что ты не хотела?
Пейдж пытается заслониться руками, но я упираюсь коленями ей в плечи.
– Пожалуйста, это все не то, что ты думаешь.
Тяжело дыша, смотрю на свой крепко сжатый кулак; пожарные сирены завывают как будто у нас над головами.
Неужели я ее ударю? Она ведь совсем беспомощная.
Кто-то кричит:
– Держите ее!
И прежде чем я успеваю мысленно ответить для себя на этот вопрос, меня хватают, заламывают руки и поднимают так, что я ногами «кручу педали» в воздухе. Потом ставят на землю, и я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Пейдж на карачках, словно паук, быстро отползает подальше, а между нами вырастает стена из четверых мужчин.
И это не какие-то незнакомцы, я встречала их прежде.
– Сэм?
Крайний справа – Сэм Гастингс, мой заклятый враг по «Рекерс армс».
Одет во все черное, как и его подручные.
– Ты сейчас должна быть в Лондоне, – говорит он, а сам пыхтит, как паровоз.
– О чем ты вообще?
Сэм с вызовом вскидывает голову:
– В доме никого не должно было быть. Мы не думали, что ты там.
Я смотрю на него и вспоминаю слова Пейдж: «Это не я придумала».
И тут меня снова охватывает дикое желание врезать кому-нибудь по морде.
– Вы… ты хотел убить меня.
Сэм поднимает руки, как будто сдается полицейским.
– Эй, нет, все не так. Мы думали, что ты уже в поезде, что ты возвращаешься в Лондон. Ты сама сказала, что сядешь на тот поезд.
Я в полном замешательстве трясу головой.
– Поезд отменили. Его отменили, и я могла сгореть заживо там, в доме.
Смотрю за спину Сэма и встречаюсь взглядом с отступившей в переулок Пейдж. Злость закипает с новой силой, и я, не отдавая отчета в своих действиях, снова бросаюсь на нее и, понятное дело, натыкаюсь на стену из крепких мужских рук.
– Сэм, останови ее!
– Этот гребаный дом…
– Назад!
– Мы не знали, что ты там…
– Пустите меня…
– Остынь уже!
– Не смейте… Руки уберите…
– Твой отец еще как руки распускал.
Тишина. Я перестаю пробиваться через эту живую стену из крепких мужских рук.
Пейдж смотрит на меня. В этот момент она как будто превращается в маленькую девочку… И лицо у нее белое как мел.
Сэм и его приятели с некоторой опаской расходятся в стороны, а я трясущейся рукой провожу по мокрым волосам.
– Прости… что?
Пейдж шмыгает носом и нервно теребит пальцы.
– Твой отец… он бил меня.
Я делаю шаг вперед, все четверо мужчин заметно напрягаются.
– Мать твою, о чем ты вообще говоришь?
Пейдж хочет ответить, но не может, она начинает плакать, да так, что аж слюной захлебывается.
– Пейдж – моя младшая сестренка, – говорит Сэм. – Она училась в школе твоего папаши. И твой папаша частенько ее поколачивал, крепко так поколачивал.
Я медленно поворачиваюсь в его сторону:
– Быть такого не может.
Сэм прицельно смотрит мне в глаза:
– Это правда.
– Подожди, нет… – Я смотрю себе под ноги. – Мой отец, он был тем еще… то есть… поверь, я ненавидела этого старого подонка… но он бил только… то есть он не мог…
И пока я все это говорю, мои слова вязнут во рту, как какая-то фальшивая жвачка.
– Честное слово, – умоляющим голосом взывает ко мне Пейдж. – Я не вру. Я бы не стала придумывать такое.
На ее голос накладывается шум заработавших пожарных шлангов, а я думаю о сгоревшем дотла отцовском кабинете.
– Но… если он бил детей в школе… об этом бы стало известно… Об этом бы все в городе узнали.
– Твой папаша не бил детей, – говорит Сэм, и я вижу, что это дорого ему стоит. – Он бил только мою сестру.
Смотрю ему в глаза, и тут у меня в подсознании всплывают обрывки сделанных накануне под воздействием шетландского виски откровений.
Гарольд Беккет хотел сына. Он хотел мальчика.
А девочки, девочки хороши только для битья.
Пейдж безвольно опускает руки и признается:
– Он говорил, что я из плохой, из бедной семьи. Говорил, что может делать со мной все, что захочет, и моим родителям будет все равно… Ну и он был прав…
Я смотрю на Пейдж, потом на ее брата, и у меня такое чувство, будто голова наполнилась гелием и вот-вот оторвется от шеи. Мне-то всегда казалось, что, кроме меня, никого не было, что я была единственным грязным секретом отца. Но этот город превратил Гарольда Райана в полубога и так сделал его неприкасаемым.
Отец выступал в роли судьи и присяжных Хэвипорта в одном флаконе, он судил семьи других, а его семья тем временем давно прогнила насквозь.
– Он всегда бил меня одним и тем же ремнем, – продолжает Пейдж, и ее голос от волнения становится совсем тоненьким. – Ремнем с пряжкой. С тяжелой такой пряжкой, на ней еще была гравировка. Выпуклая такая – якорь, такой же, как на гербе школы.
Якорь.
Резко поворачиваюсь к Пейдж:
– Что ты сказала?
– На пряжке был… якорь, – запинаясь, отвечает Пейдж, и ее глаза наполняются слезами. – Он бил меня этой пряжкой.
Такое чувство, будто меня в грудь ударили, да так, что ребра затрещали. Поворачиваюсь ко всем спиной, прижимаю кулак к груди, а в голове мелькают картинки:
Якорь, увитый канатом, зеленый и мокрый.
Якорь на школьном, вытравленном на арке гербе.
ЛУЧШЕЕ БУДУЩЕЕ ДЛЯ ВСЕХ.
– О… господи…
Надо мной покачивается черный кожаный ремень, как маятник в напольных часах.
Символ надежды.
Мне восемь лет, я, совершенно беспомощная, стою на четвереньках в отцовском кабинете. Смотрю на свои ладони с широко расставленными пальцами, жду, когда это закончится. Но шлепки и выворачивание кистей – это не самое худшее. Это всего лишь то, что сохранилось у меня в памяти.
А ремень был его гранд-финалом.
Вчера Бабуля на пирсе не пыталась предсказать мое будущее, она показывала мне мое прошлое. Черный, вывалившийся из ее рта язык – это ремень, который вытягивают из петель.
Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка.
– Беккет?
Заставляю себя поднять голову, но при этом одной рукой держусь за живот.
Пейдж стоит прямо передо мной и хмурится:
– Ты в порядке?
Стискиваю зубы, тяжело сглатываю и только после этого отвечаю:
– Ух… да. Я в порядке.
Пейдж проводит запястьем по покрасневшим от слез глазам.
– Мы правда не хотели, чтобы ты пострадала. Мы думали, ты уехала.
– Все хорошо… я тебе верю…
– А тогда ей никто не верил, – перебивает меня Сэм, сверкая от злости глазами. – Сестра пыталась рассказать учителям, но они от нее отмахивались, говорили, что она все выдумывает или, даже хуже, специально наговаривает на хорошего человека.
Ну еще бы, конечно, учителя ее не слушали, она ведь была робкой девочкой из проблемной семьи. Мой отец выбрал ее, потому что за ней никто не присматривал, такой была его тактика.
Пейдж сутулится и вся дрожит. Господи, какая же она маленькая. Представляю, какой беззащитной она была в детстве.
