Огонь превратил коридор в какую-то зловещего вида дыру с неровными, как ствол дерева, стенами. Добрался он и до антикварной люстры родителей, и когда я на секунду поднимаю голову, вижу не люстру, а свисающего с потолка жуткого паука с расставленными лапами.
– Мисс Райан?
Огонь бушует под потолком, языки пламени превращаются в раскаленные докрасна щупальца. В дальнем углу, съежившись, сидит моя воображаемая подруга. Она поворачивается ко мне, рот ее открыт, глаза как две черные пещеры.
– С вами все в порядке, мисс Райан?
– А? Что?
Эд появляется в поле моего зрения. Он хмурится и смотрит внутрь дома.
– Если хотите, могу подняться за вашими вещами, а вы тут постоите.
Вдыхаю воздух сквозь зубы.
– О… Нет, я в порядке. Все нормально.
Захожу в дом, медленно иду к лестнице, а дом скрипит и стонет у меня под ногами (уверена, что громче, чем раньше).
Эд остается ждать меня внизу, а я поднимаюсь на лестничную площадку. Поднимаясь, стараюсь не касаться закопченных перил. Наверху, к собственному удивлению, обнаруживаю, что верхняя половина дома практически не изменилась, только все пропахло дымом и на полу какие-то странные подпалины. Если бы я, до того как сюда поднялась, не прошла через этот ад кромешный, никогда бы не догадалась, что в доме был пожар.
У себя в комнате сразу направляюсь к чемодану и переодеваюсь в сухую одежду; все время поглядываю на мобильный на прикроватном столике. Знаю, что должна его включить, но пока еще не готова иметь дело с потоком сообщений от Линн.
По одному бедствию за раз. На сегодня с меня хватит пожара.
Убираю телефон и ноутбук в сумку и выхожу из комнаты, а когда прохожу мимо родительской спальни, что-то в их комнате привлекает мое внимание. Останавливаюсь. На стуле, как это было в день моего приезда и все последующие за ним, на спинке стула висит отцовский ремень.
Он всегда бил меня одним и тем же ремнем.
Мельком смотрю вниз на ожидающего меня Эда.
Замечаю, что у этого красавца имеется небольшая лысина. С виду он чувствует себя там вполне комфортно, поэтому тихо прохожу в родительскую спальню и подхожу к стулу.
Сердце тяжело грохочет в груди. А когда становится отчетливо видна гравировка на пряжке – величественные изгибы якоря, ребристые витки каната, – вдруг понимаю, что мне нечем дышать.
Раньше я не была в этом уверена, но теперь точно знаю, что меня били именно этим ремнем. И били не раз или два.
Чуть ли не до крови прикусив язык, беру ремень, как будто это ядовитая змея, а пряжка – ее голова. Отстегнув пряжку, под влиянием момента убираю ее в карман, а сам ремень зашвыриваю через комнату на кровать. Ремень сползает с кровати на пол и сворачивается в кольцо.
В последний раз оглядываю комнату: так далеко внутрь после первой ночи в доме я не заходила. Мне здесь все еще жутковато, как будто со смертью матери время в этих четырех стенах остановилось, и я прокралась сюда непрошеной гостьей через мембрану, разделяющую прошлое и настоящее.
Мамины тапочки по-прежнему под туалетным столиком с зеркалом, один лежит на боку. Покрывала сбились вокруг оставшегося после ее тела отпечатка. На столике аккуратно разложены ее украшения и безделушки: деревянная шкатулка с крышкой с цветочным орнаментом, сникшая орхидея и два-три тюбика с кремом для рук и для лица. Здесь же рядом со стеклянным пузырьком духов лежит фотография отца.
Сердце сбивается с ритма, мурашки бегут по коже. Даже после просмотра любительского видео у Надии дома мне очень непривычно снова после стольких лет видеть его лицо. Как долго лежит здесь это фото? Так проводила мама свои последние дни? Сидела за туалетным столиком и рассматривала старые фотографии? Цеплялась за отцовский призрак?
Часть меня хочет развернуться и бежать из этой комнаты, уехать и больше никогда не возвращаться. Но другая моя часть хочет поближе рассмотреть фото отца, посмотреть ему прямо в глаза.
Снизу долетают приглушенные голоса пожарных. Прижимая сумку к боку, пересекаю комнату, с опаской, как будто могу получить удар током, беру фотографию. От собственного дыхания закладывает уши. Отец выглядит молодо. Здесь ему чуть за сорок, он гладко выбрит и вообще красивый, а судя по стене из красного кирпича и игровому полю, на фоне которых сделан снимок, легко догадаться, что дело было в средней школе Хэвипорта. Он смотрит куда-то вдаль, возможно на группу своих любимых учеников. Вид у него счастливый и умиротворенный, а улыбка в точности как та, которую я видела на большом экране в домашнем кинотеатре у Надии, и, что хуже всего, она искренняя.
Я убедила себя в том, что жители Хэвипорта обманывались насчет моего отца и обожали его просто потому, что не знали по-настоящему. Но эта фотография рассказывает мне совсем другую историю. За стенами этого дома Гарри Райан, этот Бобби Дэззла, был таким же реальным, как и человек, который избивал свою дочь.
Меня накрывает волна печали. Не хватало только разреветься… Но тут я ощущаю в кармане тяжесть пряжки, вспоминаю Пейдж, и печаль как рукой снимает.
Роняю фотографию на стол и, когда уже собираюсь развернуться и уйти, замечаю вторую фотографию. Это групповая, так сказать семейный портрет.
Родители стоят в саду Чарнел-хауса на фоне увитой плющом стены, рядом с ними стою я, тут мне лет семь-восемь… а рядом со мной – Линн.
У меня замирает сердце.
Выходит, она все это время говорила правду. Ее рассказы о школе, о нашей дружбе – это все не какие-то выдумки. Все было по-настоящему, и это совместное фото – тому доказательство. Мы стоим, держась за руки, и щуримся на солнце. У Линн улыбка милая, с ямочками на щечках, а у меня какая-то кривоватая.
Вспоминаю свое последнее сообщение, и меня всю передергивает.
Возвращаюсь в Лондон. Больше никогда мне не звони и не пиши.
О Линн.
Не следовало мне ничего предпринимать у тебя за спиной. Не следовало встречаться с твоим мерзким папашей и тем более верить его словам. Он завел меня, я потеряла самообладание и поверила ему на слово, это было глупо. Папаша Линн в ту пору, когда мы были детьми, скорее всего, не просыхал большую часть дня, так что, даже если я и приходила играть в дом к Уайлдингам, сомневаюсь, что он мог вспомнить меня спустя почти тридцать лет.
Линн – одна из очень немногих, кто был добр ко мне в эти дни в Хэвипорте, а я по отношению к ней вела себя просто ужасно, в то время как она хотела только одного – быть моим другом.
– Мисс Райан? Вы там как? Все в порядке?
Это, судя по голосу, спрашивает Эд, ожидающий меня внизу у лестницы.
Я кладу групповую фотографию на фото отца и отвечаю, оглянувшись через плечо:
– Все хорошо, уже спускаюсь.
Снова смотрю на милое веснушчатое личико Линн, на наши с ней сцепленные пальчики, и у меня сжимается сердце.
До отъезда из города надо обязательно все с ней уладить. Как-то все объяснить. Это меньшее, что я могу для нее сделать.
28
Чистый оранжевый свет льется в окна кафе «На берегу», нагревает столешницы из ламината и поблескивает на хромированных каркасах стульев. Океан за окнами необычно гладкий и безмятежный, лишь изредка можно увидеть всплеск от пикирующей в воду чайки.
– Рановато ты встала, – удивленно приподняв брови, замечает Джульет, а сама раскладывает на поддоне кофемашины разные приборы из нержавеющей стали.
Сейчас семь сорок пять утра, и если не считать персонал, кроме меня, в кафе ни души.
– Слишком рано, – соглашаюсь я и, подавив зевок, достаю из сумки кошелек.
– Флэт уайт? – спрашивает Джульет.
– Да… Да, двойной навынос, пожалуйста, с овсяным молоком.
Джульет начинает готовить мне кофе, я кладу на стойку пятифунтовую банкноту, но она машет рукой:
– О нет, убери. Первый кофе мы всегда подаем бесплатно. Политика заведения.
– Что, правда?
Джульет широко улыбается:
– Ага.
Я в этом почему-то сомневаюсь, но благодарна за этот жест и поэтому протягиваю руку к банке для чаевых.
