Пишу с сумасшедшей скоростью, ни на секунду не останавливаюсь. Впервые пишу об отце-абьюзере, о том, как моя детская одержимость воображаемой подругой стала катализатором его жестокости. О том, что эта его жестокость стала причиной того, что мы так никогда с ним и не сблизились. Причиной того, что я все эти годы была поглощена черной, мутирующей ненавистью к отцу. И причиной того, почему я не смогла заставить себя навестить его… даже на смертном одре.
Да, не обязательно быть дипломированным психологом, чтобы понять, почему у меня сохранилось так мало воспоминаний о первых девяти годах моей жизни. Я отвергала эту часть себя, так замазывают штукатуркой отсыревшие и разрушающиеся стены в старом доме. Но дело в том, что я была ребенком. Откуда у ребенка селективное сознание? Вот поэтому мой мозг стер из памяти почти все воспоминания о школе Хэвипорта, о моей жизни дома, о дружбе с Линн. И даже сейчас я не уверена в том, что эти воспоминания могут вернуться.
И еще – мама.
Она знала, что отец бил меня? Наверняка знала.
То есть знала и не вмешивалась.
Даже не пыталась его остановить.
И единственная причина, почему он наконец перестал надо мной измываться, – это то, что они вышвырнули меня из дома, вычеркнули из своей жизни.
Да, я оказалась в безопасности, но только лишь потому, что меня отправили за сотни миль от родительского дома в какой-то там интернат.
Пишу о раздвоении личности отца. О пугающей разнице между человеком, которого знали и любили в Хэвипорте, и тем, который бросался на меня с кулаками за закрытыми дверями своего дома.
Получается, что ему, для того чтобы предстать перед всем остальным миром в образе цивилизованного и даже любимого горожанами человека, было необходимо измываться надо мной и над Пейдж.
И чем сильнее он нас бил, тем мягче мог относиться ко всем остальным в своей жизни вне дома.
Пишу все это и даже не замечаю, как проходят четыре часа.
Беккет: Говард, я написала еще кучу всего. Прикрепляю к имейлу. Кстати, доброе утро.
Говард: О боги, женщина, ты просто огонь.
От такого сравнения меня, конечно, корежит. Надо бы ему обо всем написать. Но нет, он только задергается, а мне это ни к чему.
Беккет: Материал пикантный. Готовься.
Говард: Готов!
Беккет: Честно, тут тема взрывоопасная. Я об этом никому не рассказывала. Это только между нами, ок? Не для общего потребления.
Говард: Конечно.
Набираю полную грудь соленого морского воздуха и кликаю в имейл «отправить».
Беккет: К другим новостям. Возвращаюсь в Лондон. Решила – больше не могу жить без преступлений с применением ножа и фермерского сыра. Когда ближайший коктейль? х
Говард: Идея – блеск. Граучо? Ха-ха. х
Захлопываю ноут, убираю его в сумку, встаю и поворачиваюсь в сторону города. Представляю Линн на работе, как она сидит за столом, сортирует документы, затачивает карандаши… ну или еще что-то в этом роде. В половине шестого я к ней зайду. И мы попрощаемся.
29
Линн
Поднимаю ручку смесителя душа вверх, почти до упора, пока вода не становится обжигающе горячей, и кожа сразу розовеет.
Жаль, что нельзя все смыть горячей водой, все ужасное, что я сделала, всех людей, которых подвела. Хочу начать сначала. Стать другим человеком.
Провожу рукой по двери душевой кабины, оставляя пальцами извилистые следы, и закрываю глаза.
Я просто хотела дружить.
Неужели я о многом прошу?
Телефон говорит, что Беккет прочла мой ответ, но никак на него не среагировала… И она больше никогда мне не напишет. Ведь не напишет? Я так отчаянно хотела стать ее подругой и вот теперь потеряла навсегда. Я…
Стоп.
Что это за звук? Дверной звонок?
Замираю, вцепившись в волосы. Нет, показалось. Ко мне, кроме Кая, никто не приходит, а у него сегодня вечером встреча с приятелем.
Берусь за ручку смесителя и поднимаю ее до упора.
Беккет
Слушаю стихающие трели звонка, а сама грызу ноготь большого пальца. Солнце уже зашло, и холод пробирает до костей.
На звонок никто не отвечает.
Снова тянусь к домофону, но тут дверь открывается, и я вынуждена попятиться назад.
Появляется молодой розовощекий мужчина лет двадцати пяти и удивленно мне улыбается:
– Могу вам чем-то помочь?
Провожу рукой по волосам.
– Даже не знаю. Я приятельница Линн, вашей соседки сверху. Вы же ее знаете? И вот, похоже, ее нет дома.
Мужчина добродушно смеется.
– Линн в душе. Я слышу через потолок. – Он показывает внутрь коридора. – А вы поднимитесь, почему нет? Она дверь обычно не запирает.
«Какая доверчивость, – думаю я, проскальзывая мимо соседа Линн и улыбаясь ему в ответ. – На моем месте мог оказаться кто угодно».
И благодарю, когда он уже идет по садовой дорожке:
– Спасибо.
Мужчина машет рукой:
– Передайте привет от Пита снизу.
Поднявшись, нерешительно стучу в дверь квартиры Линн. Никто не отвечает. Поворачиваю ручку, и дверь открывается, впуская меня в уютное гнездышко Линн. Оглядываю комнату, чувствую себя если не злоумышленницей какой-то, то уж точно незваной гостьей. Как лондонец, я никогда к такому не привыкну.
Вспоминаются слова баронессы: «Уверена, вы не раз слышали о том, что в маленьких городках люди не запирают входные двери. Казалось бы, клише, но здесь в Хэвипорте это действительно так. Или было так до недавнего времени».
Из-за приоткрытой двери в ванную комнату слышен шум воды в душевой кабинке, в щели просачивается пар.
– Линн?
Через секунду шум воды стихает.
– Кто там?
– Линн, это… это Беккет.
Короткая пауза, и голос Линн повышается на октаву.
– Беккет, о господи! Вау! Подожди, я тут вся мокрая. Сейчас выйду. Ты только подожди…
– Все норм, – громко отвечаю я, а сама улыбаюсь. – Не суетись, прими душ, я никуда не денусь.
Слышен скрип босых ног по акрилу.
– Хорошо… хорошо… спасибо… что заскочила. Я быстро. Я быстро.
Переминаясь с ноги на ногу, мысленно произношу небольшую речь, которую готовила в течение всего дня. До этого момента из нас двоих именно у Линн были проблемы с формулированием мыслей, теперь настала моя очередь запинаться и подыскивать верные слова. Приятного мало, даже чувствую, как плечи напрягаются.
Подхожу к книжной полке Линн, провожу пальцем по корешкам и кричу, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно:
– Пит снизу передает тебе привет.
Слышу сквозь громкий плеск:
– О… О? Пит. Хорошо… спасибо.
– Вроде славный парень.
– Да, он славный! – возбужденно пищит Линн. – Работает в детском зоопарке.
Слышу, как она там плещется, а сама оцениваю взглядом скромный ассортимент романов на ее книжной полке.
«Робинзон Крузо», «Хорошо быть тихоней», «Элеанор Олифант в полном порядке». Все книги об одиночестве.
– Я уже почти все, – кричит из ванной Линн.
А я останавливаюсь на красном корешке довольно толстой книги, причем этот рифленый корешок почему-то кажется мне знакомым. Такое ощущение, что я уже читала именно эту книгу, а потом понимаю, что это вовсе не книга, а толстая тетрадь.
Чей-то дневник.
Апрель 2000 года
– Мама!
Слышу приближающиеся к моей комнате энергичные шаги. Линн, округлив глаза, с тревогой смотрит мимо меня в сторону лестничной площадки.
– Не надо так кричать, Беккет, – говорит мама, появляясь на пороге, и подрагивающими пальцами убирает прядь волос за ухо. – Чего ты хочешь?
– Не могу нигде найти свой дневник.
Мама цокает языком.
– Ты переезжаешь в новую школу и знаешь об этом не первую неделю, так что могла бы серьезнее относиться к сборам своих вещей.
– Я серьезно отношусь к сборам, – сжав кулаки, отвечаю я. – И дневник всегда хранила в одном месте, а теперь его там нет. Так что получается, его кто-то украл.
– Не говори глупости. Кому, ради всего святого, мог понадобиться твой дневник?
