Ответа на этот вопрос у меня нет, и поэтому я злюсь еще больше.
Мама показывает на Линн:
– Почему бы тебе не попросить подружку помочь с поисками твоего бесценного дневника?
Я поворачиваюсь к Линн и, сдвинув брови, недовольно констатирую:
– Просила уже, но она чего-то не очень стара-ется.
Линн надувает губы:
– Перестань, я старалась, просто его тут нет, и все.
– Даю две минуты, – говорит мама, выходит из моей комнаты и, громко топая, спускается по лестнице.
Я смотрю на Линн, потом обвожу взглядом комнату, и у меня такое ощущение, будто весь дом качается и скрипит на ветру.
– Мне так грустно, что ты уезжаешь, – говорит Линн и прикусывает нижнюю губу.
– А мне нет, – сквозь зубы отвечаю я. – Этот дом, он плохой. И город этот тоже плохой. Так что и черт с ними.
Линн тяжело сглатывает.
– Но ты ведь еще приедешь? Приедешь, чтобы со мной повидаться?
Я отрицательно мотаю головой:
– Никогда больше сюда не вернусь. Когда вырасту, поеду в Лондон и стану писательницей. И мне все равно, если больше никогда не увижу родителей.
У Линн начинают подрагивать губы.
– А как же я?
– Ты тоже, когда подрастешь, сможешь переехать в Лондон, – небрежно поведя плечами, отвечаю я. – Мы можем жить вместе в большом доме, безо всяких там родителей. И безо всяких мальчишек.
По щеке Линн скатывается слеза, но она пытается улыбнуться.
– И… и мы будем вести дневники, никому их не покажем, только я тебе – мой, а ты мне – свой… И каждый вечер ты сможешь писать в моем, а я в твоем?
Я киваю и протягиваю Линн руку. Обмениваемся рукопожатием.
Тут на пороге снова появляется мама.
Она тычет пальцем в наручные часы и говорит:
– У тебя одна минута. Отец ждет снаружи и машину уже завел. – Смотрит на Линн. – Дорогая, тебе пора, Беккет уезжает.
– А мой дневник? – спрашиваю я.
– О Беккет, хватит уже о нем. – Мама берет меня за руку. – Идем, нечего здесь рассиживаться.
Я выдергиваю руку и самостоятельно спускаюсь по лестнице, оставив маму и Линн позади.
– Если тебе так нужен дневник, – говорит мама, спускаясь следом за мной, – заведи себе еще один, и хватит уже об этом.
Беру толстую тетрадь с книжной полки Линн и взвешиваю ее на руке.
Тяжелая.
ДНЕВНИК Беккет ДИАНЫ РАЙАН.
8–9 ЛЕТ
СЕКРЕТНО!!! НЕ СМОТРЕТЬ!!!
Журчание воды в ванной комнате стихает и превращается в мелкую дробь у меня в голове.
Я не теряла свой дневник.
Его украла Линн.
Давлюсь смехом. Следует ли из-за этого злиться? Да, думаю, его кража была по отношению ко мне предательством. Но это предательство по сути мелочь. Ведь клептомания – обычное дело для ее семьи.
Провожу большим пальцем по твердой рифленой обложке дневника.
Да, это многое объясняет.
Странное поведение Линн в эти последние две недели, как будто ей было что от меня скрывать.
И то ощущение, когда я, стоя на краю обрыва, развеивала пепел родителей. Тогда мне показалось, что у нее есть какой-то секрет, какая-то тайна, которой она хочет со мной поделиться.
Насколько я знаю Линн – а мне кажется, что я начинаю ее понимать, – она, с тех пор как я приехала в Хэвипорт, терзалась из-за того, что сделала. Возможно, она не могла избавиться от чувства вины с того самого дня, как украла мой дневник.
Мы в прошлую пятницу сидели у нее в комнате, и я тогда еще удивлялась, мол, как странно, что не вела в детстве дневник. А мой дневник, пока я задавалась этим вопросом, был здесь, в этой самой комнате.
Уверена, она из-за этого ночами ворочалась, все не могла заснуть, гадала, как мне в этом признаться, накручивала себя и, если по-взрослому, делала из мухи слона. Неудивительно, что она держалась со мной как-то странно.
– Похитительница дневника, – с улыбкой бормочу я себе под нос, листая свои детские записи. – Смешная ты…
Останавливаюсь на датированной четвергом какого-то октября дате, и у меня перехватывает дыхание.
Верхняя половина страницы – это писала я. Почерк, как у любого девятилетнего ребенка, корявый, но уверенный.
Надеюсь, сегодня смогу хорошо поспать. Очень устала.
Ночью случается всякое плохое. Стараюсь не пугаться, но она очень пугает. Она хочет все время быть тут, рядом со мной.
Надеюсь, смогу сегодня хорошо поспать.
Я помню, каково это было, помню, как не могла заснуть… но сейчас дыхание у меня перехватывает не от этих воспоминаний. Есть здесь что-то лишнее. Под моей записью вторая, написанная и нарисованная явно не мной. Детские каракули, яркие красные чернила.
Сердце подскакивает к горлу.
Это всегда здесь было? Откуда это вообще взялось?
Примитивный рисунок: девочка – ручки-ножки палочки, голова – кружок (понятно, что я) – лежит на кровати, и глаза у нее – две короткие горизонтальные черточки. Над головой взлетают три «z». Вторая девочка с такими же ручками и ножками лежит на полу у меня под кроватью, но у этой глаза не черточки, а крестики.
И внизу страницы всего пять слов:
Сегодня – ночь у нее под кроватью
Переворачиваю дрожащими пальцами страницу и вижу почти такую же запись о следующей ночи. Сначала мои, сделанные черными чернилами размышления перед сном, а под ними несколько слов красными чернилами и очередной примитивный рисунок: девочка с глазами-крестиками сидит в шкафу, а я сплю под одеялом.
сегодня – ночь в шкафу
И так страница за страницей.
сегодня я в ее платье
теперь знаю, какая у нее кожа
сегодня всю ночь стою рядом и смотрю, как она спит
сегодня – ночь в одной кровати
У меня от такого волосы на голове шевелятся.
Когда меня отослали в школу-интернат, все мои ночные кошмары резко прекратились. Тогда я, вероятно, решила, что это потому, что наконец избавилась от постоянного присутствия отца в моей жизни и вообще освободилась от Чарнел-хауса с его тенями по углам и скрипучими половицами.
В общем, больше я ее не видела, эту мою внушающую ужас воображаемую подружку, которая была моей точной копией. А вскоре и думать о ней забыла, она ускользнула из моего сознания, как угорь исчезает под камнем на дне реки.
Но есть причина, почему моя воображаемая подруга исчезла именно в тот день, когда я уехала из Хэвипорта. И причина эта уже не одну неделю была прямо передо мной, как на ладони.
Та жуткая девочка не была порождением моих детских фантазий. Это была Линн.
30
Линн
Быстро обтираюсь полотенцем. Сердце учащенно колотится в груди. Я так взволнована, что готова запеть во все горло.
Беккет, насколько я могу судить по ее голосу, не злится. Ее голос, он… нормальный, такой, будто мы можем все уладить. Как будто, несмотря на все то, что я сделала, мы сможем это исправить.
– Я так рада, что ты пришла, – говорю я, выходя из ванной. – И знаешь, что бы я там ни натворила, я сожалею. И я смогу загладить вину. Смогу…
Беккет смотрит прямо на меня. Глаза у нее огромные, лицо бледное.
– Беккет? Что…
Я опускаю взгляд. Она держит в руке украденный мной дневник, и открыт он на странице, которую я сразу узнаю. Двадцать восьмое октября, рядом с Бек на кровати спит другая девочка.
У меня сводит челюсти.
Она знает.
Беккет
– Как ты могла? – тихим, сдавленным голосом спрашиваю я.
Линн сглатывает и прижимает к груди сжатое в кулаке полотенце. Лицо у нее еще розовое после горячего душа.
– Все это время… – Слова даются с трудом, но я продолжаю: – Это была ты?
Она протягивает ко мне руку:
– Да… это была я. Но…
Леденящий ужас проникает мне в самое нутро. Хватаюсь свободной рукой за живот и представляю, как Линн часами стояла надо мной в темноте в этом старом, вечно стонущем доме. Стояла и просто на меня смотрела.
Наверняка в детстве я, увидев эти сделанные красной ручкой записи и рисунки в своем дневнике, решила, что это все мой двойник. Представляла, как та злая девочка в предрассветные часы торопливо делает пометки в моем дневнике. Господи, наверняка я была в ужасе от этой картинки.
