– Сегодня я пришла сюда… – Голос срывается от нахлынувших эмоций, но у меня получается взять себя в руки. – Я пришла извиниться. Извиниться за то, что оттолкнула тебя, за то, что не доверяла тебе, но теперь…
– Беккет, прошу, я понимаю, как это выглядит, то есть это плохо выглядит…
– Плохо? – Я трясу перед ней дневником, и его страницы громко шуршат, словно пожухлые листья на ветру. – Ты хоть понимаешь, насколько это все ненормально?
Линн прижимает к глазам ладони и тоненько всхлипывает.
Потом опускает руки и говорит сквозь слезы:
– Я бы никогда не сделала тебе ничего плохого, никогда не хотела быть причиной твоей тревоги, твоих страхов… Нет… Я просто хотела быть ближе к тебе.
– Что? Ближе? Господи, Линн. – У меня даже челюсть отвисает, а все страхи по щелчку превращаются в злость. Швыряю дневник на подлокотник дивана. – Что это за хрень такая? Как вообще такое могло произойти?
Она прицельно смотрит на меня глазами-пуговками.
– Дверь вашего дома… парадная дверь… часто была не заперта. Так что я могла тайком войти внутрь…
– Да чтоб тебя, хватит уже. Просто заткнись. Не хочу больше ничего слышать. Знать больше ничего не желаю.
Линн громко всхлипывает и уже не сдерживает слезы.
– Беккет, мне… мне так жаль. Я знаю: это все неправильно. – Она проводит ладонью по глазам совсем как провинившийся ребенок. – Но ты была всем для меня. Я не то что обожала тебя, я тебя боготворила. И… – Линн закусывает нижнюю губу и признается: – Я хотела быть тобой.
Это меня напрягает. Припоминаю, что она уже что-то такое говорила.
Знаки уже были, просто я их не считывала.
– Мы ведь никогда не были настоящими подружками, так?
Я усаживаюсь на подлокотник дивана и прижимаю кончики пальцев ко лбу.
– Что? – растерянно моргая, переспрашивает Линн и сама отвечает: – Нет, все не так.
– Ты была какой-то хитрой и мерзкой соплей, вертелась вокруг меня, подлизывалась… А у меня не было друзей, и я… да я просто с этим мирилась, вот и все.
– Мы были друзьями, правда были, – умоляющим голосом говорит Линн и осторожно делает шаг в мою сторону. – Мы по-настоящему дружили. И… и… мы и сейчас друзья. Ты главный человек в моей жизни. А я… – Линн судорожно всхлипывает. – Я не представляю свою жизнь без тебя.
Совершенно обалдевшая, смотрю на Линн.
– Ты хоть сама себя слышишь? Линн… Ты больна, тебе нужна помощь.
– Да, – соглашается Линн и как будто даже рада услышать такое от меня. – Да, мне нужна помощь, и ты та единственная, кто мне поможет. Только ты сможешь меня спасти…
Она тянется ко мне обеими руками, а я вскакиваю с подлокотника дивана и пячусь подальше от нее.
Тут мне даже смешно становится.
– Нет, на это не надейся, поможет тебе психотерапевт, а я всего лишь несостоявшаяся писательница.
– Для меня ты всегда будешь лучшей.
Я крепко зажмуриваюсь, зажимаю уши ладонями так, что сама едва слышу свой голос.
– Просто заткнись, ладно? Просто умолкни. То, что было у нас в детстве… и вообще… забудь об этом. Все кончено.
Быстро прохожу мимо Линн, рывком на себя открываю входную дверь и, громко топая, спускаюсь вниз. Она выходит за мной, я слышу, как шлепают босые ноги по деревянным ступенькам.
– Куда ты идешь?
Оглядываюсь на нее из холла.
– Не знаю. Куда-нибудь… лишь бы подальше отсюда.
Линн останавливается на нижних ступеньках. Она продолжает судорожно сжимать полотенце на груди, глаза ее полны слез.
– И ты не хочешь забрать свой дневник?
Я саркастически ухмыляюсь:
– Как ни странно – нет. И знаешь почему, Линн? Потому что от того, что ты сделала, у меня кровь в жилах стынет, и я не хочу, чтобы хоть что-то мне об этом напоминало. – Пару раз взмахиваю рукой, указываю тыльной стороной кисти вверх по лестнице. – Так что оставь его себе. Уверена, ты еще не раз будешь любоваться своими детскими рисунками, мне они никогда не нравились.
Линн сбегает с последних ступенек и начинает что-то мямлить в свое оправдание, но я тычу в нее указательным пальцем и заставляю умолкнуть.
– Не смей за мной ходить, Уайлдинг. – рывком открываю парадную дверь и, прежде чем Линн успевает вставить хоть слово, снова рявкаю: – Между нами все кончено, поняла меня? Кон-че-но.
Выхожу и захлопываю дверь у нее перед носом.
Не выбирая направления, бреду по пустынным улицам Хэвипорта и никак не могу успокоиться, даже наоборот, как будто раззадориваю себя.
Кто так поступает с друзьями?
Я просто хотела быть ближе к тебе.
В детстве ночные кошмары разрушали меня, и я не уверена, что смогла от них оправиться. Они изматывали меня, сбивали с толку, пугали, в конце концов. Я не понимала, что происходит в реальности, а что – нет, и даже в детстве мне в голову закрадывался страшный вопрос: «А вдруг я схожу с ума?»
Я так часто видела ту девочку-призрака в своей комнате, что и не сосчитать, и это видение казалось мне очень реальным, и, как следствие, я стала подозревать, что со мной происходит что-то неправильное. Очень неправильное.
А на самом деле ничего такого неправильного со мной не происходило.
Все дело было только в ней одной. Она под покровом темноты проникала в наш дом, прокрадывалась в мою комнату, часами пряталась у меня под кроватью. Трогала мои вещи. Смотрела, как я сплю.
По затылку бегают мурашки, и я в панике оглядываюсь. Вдруг она где-то там в полумраке идет следом за мной? Для нее это не впервой.
Нырнув в узкий переулок, прислоняюсь спиной к стене и смотрю на лиловое небо. Изо рта вырываются белые облачка пара.
Куда я вообще иду? Какие мои следующие шаги? Какой план? Поезд на Лондон отходит через пару часов, а мой чемодан еще в родительском доме. Итак, надо вернуться на Умбра-лейн.
Иду дальше мимо автобусных остановок, по пути заглядываю в светящиеся теплым оранжевым светом окна кухонь. Думаю об отце. Представляю, как он бродил по коридорам Чарнел-хауса и его чуть не тошнило от отвращения к собственной ненормальной дочери и ее выдуманной сестре-близняшке. И меня постепенно охватывает отчаяние.
Во-первых, если бы не Линн, возможно, он никогда не стал бы меня бить. Может быть, ни на кого не поднял бы руку.
И жизни многих людей сложились бы по-другому.
Спустя минут десять, а может, и двадцать – трудно в таком состоянии следить за ходом времени, – понимаю, что прошла мимо родительского дома и даже этого не заметила.
Надо бы вернуться, взять чемодан и идти на станцию, но я вместо этого направляюсь в сторону железной дороги. Перехожу через мост и, глядя на пути, замечаю, что там среди прочего мусора все еще валяется тот одинокий ботинок с распущенными шнурками.
Бреду по улочкам по другую сторону моста и вскоре оказываюсь перед знакомым домом в викторианском стиле, с торцевой террасой, с ухоженным палисадником, с ковриком «Добро пожаловать» у порога и подвесной корзиной с лиловым вереском возле двери.
Меня не должно быть здесь.
Тянусь к дверному кольцу.
31
– Пожалуйста, только будь дома, – бормочу я и три раза стучу кольцом по двери. – Только будь дома.
Щурясь, вглядываюсь через матовое стекло в коридор, пытаясь увидеть там хоть какое-то движение, и вспоминаю Линн. В тот последний воскресный вечер она вот так же стояла у двери, пока я прижималась грудью к ее бойфренду, а его пальцы впивались мне в спину.
– Это неправильно, – сказал он мне тогда с мягким акцентом островитянина.
Стучу еще два раза, теперь медленнее. И снова ничего. Отступаю с коврика и смотрю на окна первого этажа. Грудь словно стальной обруч сжимает: в доме темно. Предпринимаю еще одну вялую попытку постучать и прижимаюсь лбом к прохладному матовому стеклу.
Кажется, еще чуть-чуть – и зареву.
– Бек?
Вздрагиваю от неожиданности и, схватившись за грудь, оборачиваюсь.
На садовой дорожке стоит Кай, он улыбается, а потом, присмотревшись ко мне внимательнее, спрашивает:
