– Брось, ты первый нарушил обычай – взял и написал мне в воскресенье. В Божий день.
– Ты не веришь в Бога.
– Я верю в его день.
Говард смеется своим характерным тихим, дребезжащим смехом.
– Ладно, но разве агент, он же человек, не может один раз в сто лет связаться со своим любимым клиентом?
– Говард, мы оба знаем, что твой любимый клиент – тот парень из телика с лабрадорами на полосе препятствий.
– Лабрадоры умеют удерживать на носу печеньки, Беккет. А ты?
– Я – нет, – уязвленно отвечаю я и сажусь на один из кухонных стульев.
Говард откашливается.
– Ну и как там дела в… забыл… в Хэвитауне?
– Хэвипорте.
– Как дела в Хэвипорте?
Смотрю на свой бокал и вспоминаю Линн: вот она стоит у окна в гостиной Кая и смотрит, как я ухожу прочь от его дома.
– Ты смотрел «Роковое влечение»?
– Смотрел, черт меня подери, – с тревогой в голосе отвечает Говард. – Она же там, если помнишь, живьем варит крольчиху.
– Ну, по ощущениям похоже.
– Ни хрена себе.
Я делаю большой глоток вина.
– Но есть и хорошие новости – я снова пишу. По-настоящему.
– О, превосходно, я в восторге.
Слышу, как скрипит кресло Говарда, – это он откинулся на спинку, – а потом даже понимаю по его голосу, что он улыбается.
– И когда пришлешь пару глав, чтобы я мог почитать?
Я хмыкаю:
– Нет никаких глав, Гов. Это не книга, понимаешь?
– Но…
– Но я действительно хочу тебе это прислать. Дай мне час, и отправлю все одним кликом.
– Просто отлично.
– И хочу, чтобы ты понял, это не какие-то там наметки, я просто должна знать… сохранилось ли это в моей памяти.
Говард выдерживает паузу, я даже слышу, как он меняет положение в кресле, и наконец говорит:
– Знаешь, я никогда не переставал в тебя верить.
– Сочувствую, тяжко выступать в роли одиночки, – отвечаю я и допиваю вино. – В последнее время во всех издательствах мода – ставить на мне крест.
– О, не драматизируй. А вот новая книга – это действительно интересно!
– Я же сказала – это не книга.
– А что тогда? Сибас?
– Мысли, идеи. Блуждание по детству. Терапия.
– Если бы ты спросила Джойса, он бы тебе ответил, что «Улисс» – терапия.
Я тянусь за бутылкой и наливаю в бокал еще одну щедрую порцию вина.
– Приятель, не надо ко мне подмазываться. Я знаю тебя и знаю, как ты работаешь.
– Неужели?
– Так вот, я пошлю тебе этот текст не для того, чтобы ты сделал из него модную презентацию для ловких подходов к публике в «Граучо» [223].
– Ненавижу «Граучо».
– Дело не в этом.
– Ладно… забудь. Я просто безумно рад, что ты начала работать над новой книгой.
– Это не книга.
– Да, конечно. А как вообще дела? Ну, как жизнь?
Я снова отпиваю вино. Занятно, что с каждым глотком оно становится менее кислым и даже приятным на вкус.
– Если честно, хорошего мало. Местным я не особо нравлюсь. – Представляю вызывающую тоску башню из упаковок лапши быстрого приготовления в буфете. – И с деньгами полная задница. Если бы здешняя благотворительница не проявила желание купить дом моих родителей за сумму, реально превышающую его стоимость, я бы уже к Рождеству осталась на улице.
– О боги. – Говард вздыхает и на секунду задумывается, а потом говорит: – Ну, этого мы точно не можем позволить.
Массирую лоб. Мы с моим агентом всегда были в дружеских отношениях, но это не значит, что я имею право загружать его своими личными проблемами.
– Прости, что вот так с ходу вывалила столько инфы. И не волнуйся, у меня все в порядке.
– Это хорошо. – Еще одна довольно-таки многозначительная пауза, и наконец он говорит: – Жду не дождусь, когда смогу прочитать твою книгу.
– Это не книга.
– Как скажешь. Пока, на связи.
Допив остатки вина, плетусь обратно в кабинет и сажусь перед ноутбуком. Сцепляю в замок пальцы, до хруста вытягиваю руки перед собой и снова принимаюсь печатать: «…Правда в том, что отец никогда меня не хотел. Для него я всегда была никчемной девчонкой, и хуже того, девчонкой, которая бросает тень на его доброе имя. А я была слишком маленькой, чтобы понять причины такого отношения, и поэтому, обладая богатым воображением, выдумала своего двойника. Этим двойником была девочка, которую так не любил мой отец. То есть это была я плохая. И она же стала источником моей ненависти к себе. Эта девочка – мой двойник, мое альтер эго – превратилась в реального монстра, который по ночам скрывался под моей кроватью. У нее было мое лицо, мои волосы, моя кожа, но она избегала света и появлялась только ночью, в ту пору, когда я была совсем одна, одна и в темноте…»
2000
– Помогите!
Это кричу я. Кричу в темноте. Я лежу в своей кровати. Сейчас ночь. И я знаю, что мне это снится, знаю, потому что не могу пошевелиться, все, как сказал тот доктор.
Тебя как будто… что-то парализует.
Мне надо закрыть глаза, и тогда мои руки и ноги, мое сердце и мой мозг снова погрузятся в сон, и наступит утро.
Но когда я закрываю глаза, ничего не меняется. Я по-прежнему все вижу. Вижу стены своей комнаты, вижу стол, сидя за которым писала свои истории, вижу шкаф и потолок.
И потолок… Он движется.
Он розовый, как кожа, и он шевелится.
Мое дыхание учащается, потолок движется чаще. Я задерживаю дыхание, и он тоже замирает. А теперь на нем еще появляются бугорки, как будто червячки хотят выбраться наружу. Совсем как у Тедди Мазерса, когда он обжегся на уроке кулинарии.
Бугорки-волдыри начинают принимать форму.
Они становятся похожи на якорь.
– Мама?
Это плод больного воображения. У нее голова забита всякой ерундой.
– Помоги… п-помоги…
Мы должны отослать ее из дома. В школу-интернат.
– Пожалуйста, не надо.
Вот чего ты заслуживаешь, мелкая паршивка.
– Бек… кет.
Чей это голос? Кто меня зовет?
Голос доносится снизу. Тихий голос. Шепот из-под кровати.
– Бек… кет. – Маленькие пальчики бегают вверх-вниз по краю кровати.
«Успокойся, это все твое воображение, – говорит мама, – ты спишь, это все тебе снится. Закрой глаза, и все страшное исчезнет».
Но, мама, я лежу с закрытыми глазами. Мои глаза закрыты, мама.
– Здесь внизу темно, Беккет.
Голос мой, но он какой-то искореженный, как будто с помехами доносится из другого, нездешнего мира.
Слезы щиплют глаза.
– Мама… пожалуйста… она здесь…
В комнату врывается поток воздуха, одеяло приподнимается, а потом плавно на меня опускается.
Ко мне прижимается чье-то тело, теплое и влажное, как будто рядом улеглась соседская собака.
И оно шепчет мне на ухо:
– Я не могу спать в темноте. А ты?
2023
23
Утро выдалось мерзкое и промозглое, я в полумраке иду вверх через поле с медной урной в руках, и легкие горят у меня в груди.
Впереди море и красные скалы Хэвипорта. Ближе к обрыву останавливаюсь, чтобы перевести дух. Урна к этому времени стала тяжелой, как наковальня.
ВНИМАНИЕ! УГРОЗА ОПОЛЗНЕЙ СОБЛЮДАЙТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ НЕ ПОДХОДИТЕ К КРАЮ ОБРЫВА!
Знак так и стоит покосившийся, никто его не поправил. Прохожу мимо: знак – справа, маяк – слева. Насколько хватает смелости, приближаюсь к краю обрыва.
Мелкий ледяной дождь колет лицо, ветер треплет полы зимнего пальто.
Смотрю на урну. Они там вместе – мои отец с матерью. Их останки – серый пепел – слились в одно целое. Связаны священными узами брака.
Официальный термин – «совместный прах». Это мне предложила преподобная Вустер, когда я на следующий день после похорон навестила ее, чтобы извиниться за свой уход «по-французски» из крематория. Она тогда поинтересовалась: сочту ли я возможным и уместным, если их прах будет помещен в одну урну?
