Опять, чтобы, не дай бог, не вскрикнуть, кусаю большой палец.
– Бек? – уже громче зовет Кай.
Времени нет, надо шевелить мозгами.
Нет, этого не может быть. Что за бред вообще?
А потом всего в нескольких дюймах от моего лица звук, похожий на чих, и с потолка чулана на меня сыплется пыль. Потом еще и еще. Это скрипят ступени у меня над головой.
Он спускается.
И тут у меня в голове с космической скоростью складывается картинка, со всеми мелочами, которые раньше от меня ускользали.
Тот вечер, когда мы познакомились. Когда я услышала, как он поет. Какой у него был голос… нежный, почти женский.
«Поет, как девчонка», – сказал тогда Сэм Гастингс.
А еще его акцент. Такой необычный для наших краев, характерный только для островитян.
И его глаза, такие темные, почти черные. Как у меня. В тот вечер нашего знакомства я сразу обратила на это внимание.
И то, как он легко и быстро перешел с Беккет на Бек, как будто мы сто лет знакомы.
А наше взаимное, животное влечение друг к другу? Оно ведь возникло почти сразу.
Как там говорят? Нас привлекают люди, похожие на нас.
В животе урчит, я рыгаю и тут же прикрываю рот ладонью.
Теперь его шаги прямо у меня над головой.
– Ты где?
Он всего какой-то час назад был внутри меня. Наши стоны, вскрики, наши тела ритмично бились друг о друга… Его запах… как с ним было хорошо… Как будто он самый близкий мне человек.
– Бек, ну, серьезно, ты чего, спрятаться от меня решила?
Звук шагов стихает где-то в метре или двух от меня. Он останавливается на последних ступеньках лестницы.
Включает свет в холле.
Я задерживаю дыхание.
– Знаешь, что-то это все начинает меня напрягать.
Шаги приближаются к чулану под лестницей.
Крепко сжимаю кулаки.
Выключить свет?
Нет, слишком поздно. Даже если он не увидел полоску света под дверью, все равно может услышать щелчок выключателя. Ну или заметит, что свет в чулане погас.
– Это что? Какая-то игра? Типа сексуальная?
Шаги ближе. Справа от меня. Я делаю вдох и даже выдохнуть боюсь. Спустя несколько секунд, которые дорогого мне стоят, слышу, как он проходит в кухню и наливает себе стакан воды.
Страшно, но решаюсь выключить свет в чулане.
– Не хочешь стаканчик воды, Бек?
Он еще в кухне. Слышу, как позвякивают стаканы. Еще немного, и он поймет: что-то не так.
Открыть дверцу чулана и выбежать из дома на улицу?
Нет… нет.
Из кухни видна лестница, так что, если решусь, он меня увидит, а если не увидит – точно услышит.
Остается сидеть здесь и выжидать удобный момент.
– Не знаю, где ты, но я прямо сейчас принесу тебе стакан воды.
Когда будет подниматься наверх, сразу сорвусь с места.
– Это очень… как-то очень уж странно…
Мысленно возвращаюсь к нашей с Линн ссоре.
Я кричала на нее, не давала ей шанса ответить, не слушала, даже не пыталась услышать то, что она хотела сказать мне в ответ.
А если бы попыталась, до меня бы дошло, что она не виновна во всей этой жути. Я обвиняла ее в том, что она по ночам тайком прокрадывалась в мою спальню, а она просила прощения не за это вовсе, а за то, что украла мой дневник. Если бы я во всем спокойно разобралась, сейчас точно бы не пряталась в пыльном, захламленном чулане от какого-то монстра.
Монстр под кроватью.
– Иду наверх, – громко говорит Кай, как будто озвучивает какую-то абсурдистскую пантомиму. – Так что ты, где бы ни пряталась, можешь выходить.
А прячусь я от кошмара, который, как мне казалось, был порождением моего больного воображения. Мое зеркальное отражение с каким-то потусторонним голосом.
При слабом, проникающем в дверную щель свете снова смотрю на газетную вырезку, точнее, на маленького Кая, который стоит последним в ряду своих братьев. Черные, плохо причесанные волосы, челка падает на глаза, руки тоненькие, кожа бледная и еще какая-то мучительная напряженность во взгляде.
Это Кай не раз и не два, а ночь за ночью прокрадывался в мою комнату, лежал под моей кроватью и ждал, когда я проснусь.
Это он стоял возле моей кровати и смотрел, как я сплю.
Он укладывался на кровать рядом со мной и прикасался к моему телу, пока я, как сказал доктор, зависала на пороге сознания, в промежуточном состоянии между бодрствованием и сном.
Это его глаза сверкали в темноте.
Нет, нет, нет, нет, нет, нет…
– Ты ведь там, да?
У меня замирает сердце. Он рядом с дверью в чулан.
– Я видел, свет был включен всего пару секунд назад… – Кай смеется низким отрывистым смехом. – Это что – прятки для взрослых? Если так, я вот-вот выиграю.
Я в панике смотрю вправо-влево и замечаю прислоненную к стопке старых полотенец ручку от швабры, вернее, обломок ручки, так что один конец у него закругленный, а второй острый.
Быстро, можно сказать, молниеносно устанавливаю его под дверную ручку.
Тишина.
Потом слышу тихий хруст коленей Кая – это он садится на корточки возле чулана.
– Только дуну пару раз – дом развалится тотчас…
Начинает дергать дверную ручку.
Дергает и трясет, снова дергает так яростно, как будто пытается вырваться за врата ада.
А потом вдруг резко перестает.
– Бек? Что происходит? – Шумно выдыхает. – Что ты там вообще делаешь?
Я меняю позицию – становлюсь на колени и упираюсь ладонями в пол, словно какой-то зверь перед прыжком. Теперь я готова.
– Это был ты.
Голос у меня хриплый, потому что к этому моменту я уже успела наглотаться пыли.
– Чего? Ты о чем вообще?
Слезы наворачиваются на глаза.
– Под кроватью. – И тут уже слезы ручьями текут по щекам. – У меня под кроватью, когда мы были детьми. Я думала, что схожу с ума, потому что по ночам вижу у себя в комнате эту жуткую девочку… Но тогда, все то время… Это был ты.
Кай хмыкает, я слышу, что он реально надо мной насмехается.
– Я вообще не представляю, о чем ты…
– Не ври мне, Кай. Даже не пытайся. Я нашла свой дневник с этими твоими… рисунками. И я прямо сейчас вижу тебя на фото из «Вестника». Это был ты. Это был ты, это был ты…
– Просто прекрасно! – Слышу, как он встает, наверняка держась за перила. – Прекрасно… чтоб тебя. Это был я. Довольна?
Он сказал это, произнес вслух, и это его признание для меня как удар в грудь. Я пячусь, насколько это возможно, от двери, а это полметра, упираюсь спиной в стену и чуть не захлебываюсь слезами.
– Но я делал это… – Кай выдерживает паузу, а потом понижает голос, включая гипнотическую интонацию горца: – Я так поступал лишь только потому, что был в тебя влюблен.
Я в ответ на это признание издаю похожий на отрывистый лай звук, корчусь и блюю на пол прямо у себя под ногами и руками. Блевота смешивается с пылью и впитывается в хлам на полу, а я начинаю рыдать и, рыдая, икаю и кашляю от этой самой пыли.
– Нет… нет… прошу…
– Не вини меня в этом, Бек. – Теперь голос Кая не направлен прямо на меня, я слышу тихий шорох, – наверное, он сел на пол возле двери в чулан. – Ты ведь даже не представляешь, каким было мое детство.
Вытираю рот тыльной стороной ладони и так размазываю противную слизь по щекам.
Запах отвратительный.
– Я был маленьким мальчиком, очень грустным маленьким мальчиком, это ты можешь понять?
Теперь его голос такой, будто он прижимается щекой к двери. Прямо слышу, как его однодневная щетина прикасается к двери чулана.
– Мы переехали сюда, в этот ваш город, и я никого здесь не знал, и, спасибо моим братьям, все здесь нас не принимали. Чего там не принимали, нас знать не хотели. Короче – ненавидели. Мы ведь воровали в магазинах, затевали драки и все такое… А все это, это не мое, понимаешь? Я был ранимым, я остро на все реагировал.
Тут я сажусь, прижимаю колени к груди и обхватываю себя за плечи. Мне становится холодно, в висках стучит. Наверняка это отголоски текилы.
