Внизу темно, но я все же могу разглядеть пару шлепанцев, скатанные в шарик носки и теннисную ракетку. А чуть дальше различаю в темноте обувную коробку без крышки.
Протягиваю туда руку и задерживаю дыхание. Нащупав край коробки, приподнимаю ее и осторожно, чтобы не греметь содержимым, вытаскиваю.
По телу пробегает нервная дрожь.
Внутри, помимо разных непонятных для меня трофеев Кая, рядом с его «самсунгом» лежит мой мобильный. Поднимаю коробку и приглядываюсь. Замечаю в углу комочек кружевного голубого хлопка. Это… мои трусики?
Вспоминаю, как сама сорвала их и бросила на пол в кухне, а Кай крепкими руками приподнял меня и усадил на кухонный стол.
Значит, он вечером, перед тем как мы поднялись в спальню, прихватил их, а потом спрятал в эту коробку.
А вот и другие трофеи: надорванный пустой пакетик из-под сахара из кафе «На берегу»; тамблер, из которого я пила виски вечером в субботу, он его даже не ополоснул; потемневшая долька лайма со следами зубов на высохшей мякоти.
От одного только прикосновения к скомканным трусикам у меня внезапно сводит живот, и я бросаю их обратно, как какое-то омерзительное дохлое насекомое.
Кай, стоило мне вернуться домой, то есть со дня нашей первой встречи, начал охоту за мной, и все эти вещи были его трофеями. Он что-то бормочет во сне, и меня словно ледяная игла пронзает.
С опаской приподнимаюсь и смотрю на Кая.
Он все еще спит.
Мочевой пузырь вот-вот лопнет; плохо соображая от рези в паху, засовываю обувную коробку обратно под кровать, хватаю свою одежду со спинки стула и, крепко сжимая в руке мобильный, крадучись выхожу из спальни.
Не думай об этой коробке.
Не думай о Кае.
Подоткни одеяло плотнее, мама.
Поднимаю руку, чтобы толкнуть дверь в ванную комнату, и замираю.
Дом викторианский, дерево старое и сухое, значит действовать надо обдуманно, любой тихий скрип может его разбудить.
Когда открываю дверь, она почти не скрипит, но когда локтем закрываю ее за собой, скрежещет, как крышка гроба в каком-нибудь хорроре. Замираю на месте и таращу от ужаса глаза.
В спальне тихо.
Выждав десять секунд, подхожу к унитазу, предусмотрительно бросаю на воду сложенную в несколько слоев туалетную бумагу и медленно опустошаю мочевой пузырь. Наконец с облегчением вздыхаю. Потом включаю мобильный и кладу его на бачок; пока он оживает, сбрасываю халат и быстро одеваюсь.
Время – 6:15 утра.
Линн, 2:28: Знаю, ты не хочешь получать от меня смс и звонки, но я ничего не понимаю. О каких рисунках речь? Те рисунки не мои.
Линн, 3:08: Я не должна была красть твой дневник. Мне так плохо, Беккет. Я просто хочу быть твоим другом. Прошу, прости меня.
Линн, 3:47: Прошу, прости.
У меня сжимается сердце. Она там, наверное, с ума сходит.
Слышу какой-то шаркающий звук и вскидываю голову, как почуявший опасность олень. Что это? Водопроводные трубы в простенках? Или я его все-таки разбудила?
Теперь нельзя терять ни секунды.
Телефон у меня, но стена между ванной и спальней слишком тонкая, так что звонить рискованно, тем более при слабом приеме.
Если выйду из ванной, эта дверь может снова заскрипеть, да так, что мертвого разбудит, и на этот раз мне вряд ли повезет.
Вспоминаю про связку ключей у Кая под подушкой. Вечером он провел меня по всему дому, с церемонным видом закрыл парадную и заднюю дверь, а также все окна, в которые мог бы протиснуться человек. Но запер он все только на первом этаже. Наверное, решил, что я не настолько сумасшедшая, чтобы попытаться бежать из дома, воспользовавшись одним из окон наверху.
Пройдя через ванную, выглядываю в окно с грязными стеклами. Вид открывается такой, что аж дурно становится.
Сколько до земли? Шесть метров? Семь?
Но потом замечаю примыкающую к стене теплицу. Слегка наклонная крыша находится на полпути от окна ванной до земли. Если получится перебраться на ту сторону, повиснуть и опустить ноги на металлическую балку между стеклянными панелями, тогда останется только сохранить равновесие и по-паучьи спуститься на землю.
Оглядываюсь через плечо на дверь ванной.
Сейчас или никогда.
Поднимаю окно, просовываю одну ногу наружу и практически сажусь на подоконник верхом. Холод тут же проникает в джинсы. Потом, низко пригнувшись, пролезаю наружу так, что внутри остается только моя правая нога.
Теперь главное – не смотреть вниз.
И смотрю вниз.
Чтоб меня.
До восхода еще больше часа, но того, что я вижу, достаточно, чтобы понять, чем все закончится, если облажаюсь на этом отрезке дистанции.
Просунув и правую ногу в окно, умудряюсь встать на карниз на одно колено, а сама под углом тянусь к крыше теплицы.
Вертикальный пластиковый желоб и несколько выступающих из дома труб служат неплохими опорами для рук и ног. Спустя десять-пятнадцать нервных секунд мне удается дотянуться ногой до края крыши теплицы. Но вторая при этом еще цепляется за выступ наверху.
Несколько раз надавливаю ногой на металлическую конструкцию. Вроде прочная, но это еще не значит, что она выдержит мой вес.
Большие стеклянные панели зеленые от плесени, и по ним словно варикозные вены во все стороны расползаются волнистые трещины.
Ладно, обратного пути все равно нет.
Раз, два, три…
Отпускаю карниз… И холодные пальцы Кая хватают меня за запястье.
35
Смотрю вверх и вижу в окне его силуэт. Хватка у него крепкая, он выворачивает мне запястье так, что кожа начинает гореть.
И я принимаю решение.
Это последний раз, больше ты ко мне никогда не прикоснешься.
Собравшись с последними силами, выдергиваю руку. Кай от неожиданности не может удержать равновесие и ударяется лбом об оконную раму. Громкий треск, он исчезает, а я падаю на крышу теплицы.
Следующий звук, который я слышу, похож на треск ломающегося льда.
Блэкаут.
Мир вокруг темно-серый в крапинку.
Слышу собственный тихий стон.
Где я?
С закрытыми глазами шарю руками справа и слева от себя. Какие-то твердые и холодные плиты – песчаник? Из чего следует, что я снаружи.
Спина у меня изогнута, я лежу на каком-то пригорке, но он не такой твердый, как камень, что и смягчило мое падение.
Падение?
Чувствую укол от осколка стекла, распахиваю глаза и теперь уже ощупываю себя. Память возвращается.
Падая, я разбила стеклянную крышу теплицы и приземлилась на этот пригорок.
Кай был наверху. Я вырвалась, он сильно ударился лбом о раму и… может, вырубился? Или уже в следующую секунду очухался и вскочил на ноги?
Значит, вот прямо сейчас он, закипая от злости, может спускаться за мной вниз.
Так, надо выбираться отсюда.
Стиснув зубы, сажусь и едва не кричу от боли. Смотрю вниз. Глаза лезут на лоб. У меня из живота торчит и чуть подрагивает осколок стекла.
– Черт! – восклицаю я сдавленным шепотом.
Тупо смотрю на длинный блестящий осколок и не могу поверить своим глазам. Потом доходит: он, должно быть, оторвался от стеклянной крыши, когда я уже приземлилась в теплице, и, упав, вонзился в меня, как дротик.
Но что удивительно, боли я совсем не чувствую, как будто моя нервная система понизила болевой порог до минимума, потому что реальную физическую боль мой организм уже не сможет вынести.
Делаю глубокий вдох сквозь зубы и, удерживая равновесие на неровной поверхности, стараюсь трезво оценить ситуацию. Осколок, похоже, вошел неглубоко, так что я смогу самостоятельно его вытащить.
Быстро оглядываюсь по сторонам, замечаю неподалеку большой лист капустного цвета и, чтобы не порезаться, оборачиваю им осколок. Держу ухо востро – нельзя прозевать топот Кая внутри дома, – сжимаю стекло в руке, зажмуриваюсь и тяну.
Из горла вырывается какой-то первобытный рык, по щекам текут слезы. Отбрасываю осколок с кроваво-красным острием в сторону и слышу, как он с тихим звоном падает на каменную плиту.
