Норберт подвел краткий итог: у фирмы есть две открытые вакансии, и теперь, когда для одной уже найден кандидат, настало время заполнить вторую.
– Таким образом, мы приступаем к собеседованию, – улыбнулся он. – Вряд ли мне нужно подробно рассказывать о своих рекомендациях. Как владелец семейного бизнеса в третьем поколении, я, помимо многолетнего опыта, лидерских качеств и стратегического видения, располагаю также полноценной инфраструктурой: предоставляю не только помещения, но и средства производства… Господи! – Глаза Хайнлайна расширились в искреннем ужасе. – Я же не предложил вам эспрессо!
После того как и Затопек, и госпожа Глински, как и ожидалось, вежливо отказались, он продолжил это чрезвычайно одностороннее собеседование, вернувшись к теме своего потенциального предшественника. Разумеется, для того чтобы освоить рабочие приемы, отточенные Адамом Морлоком до профессионализма, потребуется время. Это был, без сомнений, недостаток, но зато Хайнлайн мог предложить и материальные ценности – например, итальянскую офсетную машину класса хай-энд, рыночная стоимость которой исчислялась, вероятно, сотнями тысяч евро, не считая глубокой печатной машины и прочего оборудования. Он вновь подчеркнул, что отнюдь не стремится присваивать чужое имущество, однако, учитывая деликатность вопроса, вряд ли законный владелец отважится предъявить свои права.
– Можете считать меня человеком, который управляет техническим оборудованием на благо компании.
Затопек задумчиво уставился в язычок пламени и теребил расплавленный воск. Даже под плотной вельветовой тканью проглядывали его могучие бицепсы, но Хайнлайн не испытывал перед ним страха. Гораздо опаснее была госпожа Глински, но, в отличие от Затопека или покойного Никласа Роттмана – да упокоит его Господь, – она была женщиной хладнокровной и расчетливой, способной внять разумным доводам. А доводов у Хайнлайна было немало.
– К счастью, – продолжал он, – я располагаю весьма полезными связями. Еще мой отец был близко знаком с владельцем соседнего здания. Лично я окончил гимназию вместе с его сыном. Он был сильно разочарован, что госпожа Лакберг так поспешно закрыла свое дело и уехала из города, но, как ответственный наследник, он обязан мыслить прагматично. Когда я предложил ему взять в аренду помещение вместе с… – Хайнлайн провел пальцем по своему еще непривычному усу, – инвентарем, он с радостью согласился. Могу вас заверить, что долгосрочный договор аренды уже заключен.
Ни судьба Адама Морлока, ни судьба Бритты Лакберг до сих пор не поднимались в разговоре. Так было лучше – ведь, по крайней мере в ее случае, будущие партнеры Хайнлайна должны были исходить из того, что имеют дело с хладнокровным убийцей. И Норберт намеревался поддерживать их в этой уверенности.
– Что касается финансовых условий, – продолжил он, – то я открыт и без предубеждений…
– Потом, – перебила его госпожа Глински, лениво покачивая купюру между большим и указательным пальцами. – Но эти должны быть грязнее.
– Гораздо грязнее, – кивнул Затопек.
Хайнлайн не мог с этим согласиться. Особенно тщательную работу Марвин проделал в финальной обработке: купюры подвергались многоступенчатой сушке в барабанах при самых разных температурах. С составом он экспериментировал долго, доведя соотношение растительных масел, отработанного машинного масла, садовой земли и прочих ингредиентов до совершенства. Патина получилась безукоризненной. Не такой интенсивной, как у предыдущей партии, но это и не требовалось, ведь на сей раз изъянов было куда меньше.
На этот раз госпожа Глински согласилась. Впрочем, Хайнлайн знал лишь часть цепочки поставок, и после того как ему подробно разъяснили всю схему, он дал согласие на корректировку продукта, чтобы можно было перейти к обсуждению договорных деталей.
Переговоры оказались долгими и утомительными. В конце концов удалось достичь согласия, и, как принято у людей бизнеса, соглашение было скреплено рукопожатием. Хайнлайн торжественно пожелал новоиспеченному предприятию процветания, проводил своих новых партнеров до двери и каждому на прощание вручил скромный подарок: сперва госпоже Глински – банку японского зеленого чая с огурцом и мятой, а затем удивленному Затопеку – коробку с итальянской лакрицей, обвалянной в меде.
Разумеется, всё за счет заведения.
Глава 66
Следующая встреча состоялась двумя неделями спустя. Когда Хайнлайн, на несколько минут опередив назначенное время, вышел из лавки, его дыхание сразу же заклубилось прозрачной дымкой. Перед тем как опуститься на привычную скамью, ему пришлось тщательно отереть ее от росы, высыпавшей ночью.
Утренняя прохлада сквозила сквозь широкую вязку его серого кардигана, и хотя Хайнлайн слегка зябнул, тем не менее он оставался на своем посту. За последние четырнадцать дней Норберт снова и снова обсуждал с участниками встречи все детали, дотошно настраивал каждую мелочь. И вот теперь, когда час настал, ему оставалось лишь наблюдать.
Инкассаторский фургон подъехал точно по расписанию, пересек перекресток, плавно вырулил влево и, двигаясь задним ходом, приблизился к боковому входу банка. Когда заскрипел ручной тормоз, тяжелая дверь отворилась и на рампе появилась госпожа Глински. Для защиты от ноябрьской стужи она накинула жакет, и Хайнлайн, заметив ее туфли без каблуков, едва заметно улыбнулся. Когда-то он позволил себе намекнуть, что шпильки, столь любимые ею, могут легко застрять между металлическими прутьями анодированной решетки – тем более в такую сырую погоду. Она тогда с возмущением нахмурилась и покачала головой, но, как оказалось, к его совету все же прислушалась.
Затопек выпрыгнул из фургона, распахнул задние створки и водрузил ящики на рампу, а его напарник на пассажирском сиденье открыл ланчбокс и откусил от бутерброда с колбасой. Как и когда-то Никлас Роттман, он не имел ни малейшего понятия о происходящем. Как они и договорились, госпожа Глински, как подобает респектабельной банковской служащей, благоразумно воздержалась от курения в присутствии простого охранника, свысока ответила на приветствие Затопека и скрылась с ним в здании банка.
Хайнлайн нервно покачивал ногой, словно метроном своей стрелкой, желая ускорить время. Все, что должно было произойти в эти несколько минут за толстыми стенами, составляло краеугольный камень предприятия, которому предстояло либо лечь в основу их замысла, либо рассыпаться в прах. Достигнутое соглашение предусматривало строгое равенство: доли следовало делить поровну, на четверых, справедливо и без уловок. Но и обязанности Затопека с госпожой Глински, пусть менее зримые, были не менее существенны и занимали отнюдь не последнее место. Все зиждилось на взаимной скрытой точности, как часовой механизм, в котором каждая шестеренка, даже самая крошечная, необходима для точного хода.
Уже более десяти лет госпожа Глински служила в банке – здесь прошла ее учеба, и здесь же, после окончания, она была оставлена на важном посту. Как и в других банковских учреждениях, тут регулярно изымались из обращения старые и изношенные купюры, чтобы заменить их новыми. Все происходило в строгом соответствии с предписаниями: банкноты проверялись на подлинность, многократно пересчитывались, перевязывались в пачки, укладывались в серые пластиковые контейнеры и на специальной тележке подготавливались к вывозу. Вся процедура разыгрывалась за пределами доступа посторонних, в защищенной зоне: Удо Затопек проходил одну шлюзовую преграду за другой, и даже госпожа Глински, несмотря на допуск, была вынуждена подчиниться формальностям, прежде чем оба оказывались в глухом, лишенном окон помещении. Там под молчаливым светом люминесцентных ламп они перекладывали содержимое тележки в транспортные ящики.
Никто и помыслить не мог, что эти ящики окажутся не пустыми, как предписывалось инструкцией, – напротив, они уже были полны. Благодаря педантичной работе Марвина качество вложенного значительно возросло: купюры, разумеется, не выдержали бы внимательного анализа в самой банковской системе, но в том-то и дело, что этого не требовалось: фальшивые деньги оставались в ящиках, которые госпожа Глински лишь тщательно опломбировала и запечатала, тогда как настоящие деньги на тележке оставались нетронутыми.
