Взгляд Хайнлайна невольно скользнул к часам над закусочной. Если все шло по задуманному сценарию – а он в этом почти не сомневался, – то его деловые партнеры уже покинули изолированный зал, прошли процедуру оформления стандартных формуляров и вновь, преодолевая одну за другой охраняемые перегородки, двигались в обратном направлении. Так оно и было.
Спустя считаные минуты боковая дверь отворилась и госпожа Глински, щурясь от белесого света, показалась на пороге. Позади нее, с невозмутимым лицом, тяжелой походкой, следовал Затопек – в его руках находились два тех самых ящика, содержимое которых осталось прежним, но деньги внутри официально считались подлинными, а помещение за толстыми стенами – официально пустым.
Мусоровоз, со вздохом гидравлики и скрипом тяжелых тормозов, замер у самого бордюра, заслонив от Хайнлайна обзор. Он сдержал естественное желание вытянуть шею, прижал ладони к подмышкам, чтобы согреть их, и устремил взгляд в нависший над ним молочно-свинцовый ноябрьский небосвод. В это мгновение над площадью разнесся сухой металлический удар – за кормой инкассаторского фургона с лязгом захлопнулись бронированные двери.
Высокотехнологичная система безопасности банка была рассчитана на то, чтобы предупредить кражу и несанкционированное проникновение. Ни того, ни другого не произошло – напротив, ни один разумный человек не мог бы предположить, что деньги все еще находятся в банке.
Мусоровоз прогрохотал мимо. Хайнлайн метнул взгляд влево: Затопек как раз взбирался в кабину бронированного фургона, а госпожа Глински, бесстрастная и сосредоточенная, вновь удалилась к своим обязанностям.
«Что ушло, того не хватятся», – подумал Норберт. Если теперь она, пройдя через шлюзы, войдет в безоконное помещение и вскоре выкатит оттуда тележку обратно в коридор, никто не обратит внимания на пачки принтерной бумаги, лежащие поверх купюр в казавшихся пустыми серых ящиках, надежно скрывая их от любопытных глаз.
Как добросовестная и опытная сотрудница, госпожа Глински действовала быстро и использовала удобный случай, чтобы по пути пополнить запасы бумаги в одной из копировальных комнат. Комната эта уже почти не использовалась, но когда госпожа Глински выкатывала тележку обратно в коридор, стопка у пожелтевшей стены между двумя допотопными копировальными аппаратами заметно увеличивалась парой ничем не примечательных пачек, а ящики на тележке в действительности оказывались пустыми.
Когда Затопек завел мотор, прошло ровно тридцать две минуты. Госпоже Глински не требовалось напоминать о важности ее миссии, но Затопек был человеком куда проще, и Хайнлайн не преминул несколько раз внушать ему, что на работе ни в коем случае нельзя давать повод для упреков – увольнение означало бы конец для всего предприятия. Еще накануне вечером Норберт обратил внимание на жирное пятно на его галстуке, и теперь можно было рассчитывать, что хотя бы униформа Затопека будет в надлежащем состоянии.
Грузный инкассаторский фургон выплюнул в утренний холод сизую дизельную отрыжку, нехотя влился в лениво текущий поток машин и вскоре скрылся за городскими кварталами. Затопеку предстоял долгий путь: регламент категорически запрещал любые остановки на маршруте до Бундесбанка. Термос с колумбийским кофе Хайнлайн всучил Затопеку почти насильно, словно предчувствуя утомительное однообразие пути. От угощения же тот отказался с презрительной усмешкой: вместо изысканного паштета его сердце отдавало предпочтение жирным бургерам, которые он, если операция увенчается успехом, запихнет в себя под аккомпанемент липкой шипучей колы на какой-нибудь обшарпанной придорожной заправке.
* * *
И в самом деле, иного ожидать не приходилось. Даже в строгой и педантичной франкфуртской штаб-квартире соблюдались регламенты с немецкой скрупулезностью: пломбы и печати подвергались тщательной инспекции на предмет малейшего повреждения, сопроводительные документы выверялись со всей тщательностью. Содержимое контейнеров пересчитывалось вторично, но подлинность купюр проверяли лишь поверхностно. В самом деле, кому пришло бы в голову перепроверять деньги, предназначенные к уничтожению?
Хайнлайн поднялся, сцепил руки за спиной и медленно двинулся к краю тротуара. Сквозь рваную пелену облаков на краткий миг прорвался солнечный луч, осветив белым сиянием внушительный фасад здания банка, – и тут же исчез, точно смутившись происходящего.
Поскольку госпоже Глински позволено было выносить наличность лишь малыми порциями, весь процесс растянулся на несколько недель. Риск тем не менее оставался ничтожным – руководство банка доверяло своим служащим, и не без основания: ни единого цента не пропало, бухгалтерия оставалась девственно чиста.
Все то, что госпожа Глински незаметно уносила под одеждой, официально уже считалось уничтоженным.
Глава 67
Норберт Хайнлайн имел все основания быть довольным собой. Он проявил себя как дальновидный и расчетливый делец: зорко следил за колебаниями рынка, распознал свою нишу, ухватился за открывшуюся возможность и сумел переориентировать дело, унаследованное от прошлых лет. Тем самым он перенял не только место Адама Морлока, но и почти безукоризненно выстроенную им коммерческую конструкцию – хитроумную, как часовой механизм, и прибыльную.
Разумеется, оставалось еще многое усовершенствовать, но Хайнлайн чувствовал в себе силы справиться с этой задачей и был полон решимости довести свое новое предприятие до конца. Пожалуй, горьким послевкусием оставалось то, что непосредственный контакт с покупателем – этот эликсир его прежней жизни – более не был ему доступен. Но тем больше страсти и усердия он теперь готов был вложить в то, что считал второй сутью своего призвания: в создание продукта поистине высшего сорта, достойного тихого восхищения.
Тот факт, что сей безукоризненно выполненный продукт был обречен на уничтожение, Марвину оказалось трудно принять – столь же трудно, как и постичь другой парадокс, едва ли не более смущающий: чем невзрачнее вид, тем выше качество. Это противоречие, вызывавшее у него праведное недоумение, звучало и в ушах самого Хайнлайна почти как притча без морали – и тем ярче подчеркивало дьявольскую гениальность идеи, рожденной в голове Морлока. Идеи, несомненно, преступной, но если Хайнлайн и испытывал внутренний протест, то весьма приглушенный: разум брал верх над сомнениями, а выгода – над эстетством.
Две коробки отправлялись в банк, пломбировались и вывозились обратно. Ничто не пропадало, ничего не ломалось, никто не терпел убытков. Никто не страдал. Ничье имущество не было ущемлено. Мир оставался в равновесии – как если бы ничто не произошло.
Напротив, Марвин, например, буквально расцветал. Хайнлайн обустроил ему в задних помещениях бывшего копировального салона небольшую, но уютную квартирку. Однако бо́льшую часть времени юноша проводил не там, а в таинственном полумраке между хитроумными сложносоставными машинами, среди лент, барабанов и контейнеров, – и предавался тончайшим опытам: смешивал краски, вычислял предельные значения влажности и температуры, доводил до совершенства ритм работы стиральных барабанов и сушильных установок. Финансовые вопросы нисколько не занимали его пытливого ума; управлением долей юноши должен был заняться сам Хайнлайн. То, что полагалось ему самому, он без колебаний намеревался вложить в капитальный ремонт здания – не как владелец, но как соучастник в большом общем деле.
А если убийцы Иоганна Кеферберга все же явятся за ним, он теперь будет в состоянии удовлетворить их требования. В конце концов, даже самым безжалостным преступникам важен лишь бизнес.
Разумеется, далеко не все проблемы были решены, но когда вечером Хайнлайн сидел на скамейке с сигарой в руке, ему казалось, что он может смотреть в будущее с некоторой долей спокойствия. На звонок комиссара Шрёдера Норберт отреагировал с привычной невозмутимостью и с надлежащим возмущением выслушал известие о том, что его сосед и арендатор Никлас Роттман также числится пропавшим без вести.
