– Я тоже скучаю по нему, господин комиссар, – сказал он, слегка прищурив глаза. – Впрочем, не только по господину Роттману, но и по его матушке.
Он затянулся своей сигарой и попросил как можно скорее сообщить, если это мошенническое семейство будет обнаружено. Мол, они задолжали за несколько месяцев аренды, оставив после себя не только горы долгов, но и ворох рухляди, давно требующей свалки. Когда именно Роттманы улизнули, как говорится, по-английски, – этого Хайнлайн указать не мог; вполне вероятно, что они воспользовались его летним гриппом, когда он, в лихорадке, лежал прикованный к постели, а сознание плыло, отрываясь от реальности, не замечая, как пустеет лестничная клетка и в щелочку двери просачивается сквозняк от их исчезновения.
– Боюсь, это все, что я знаю, – произнес он, стряхивая пепел с кончика сигары, и выдержал многозначительную паузу, прежде чем добавить: – Я никогда не подслушивал никого сквозь стены. Дом старый, слышимость отличная, и я поневоле оказывался свидетелем некоторых разговоров. Личная жизнь моих жильцов для меня свята, я бы никогда не…
– Вы не могли бы перейти к делу?
На заднем плане послышался стук клавиш.
– Речь, как мне припоминается, шла о каком-то переезде… о родственниках в Чехии, – пояснил Хайнлайн, слегка потупив взгляд. – Кажется, упоминался шурин госпожи Роттман, который, по ее словам, обещал Никласу место – то ли в мастерской, то ли на фабрике, я уже не припомню…
– В Чехии? – переспросил комиссар Шрёдер с оттенком сомнения в голосе, в котором звенело скрытое недоверие.
– Я лишь передаю то, что, насколько могу судить, слышал, – ответил Хайнлайн, задетый, быть может, не столько подозрением, сколько оттенком холодного профессионализма, что сквозил в интонации следователя. – Или, быть может, вообразил, что слышал. Я полагал, что именно ради этого вы и позвонили. Если сведения мои бесполезны – что ж, прошу прощения, я…
– Благодарю вас, господин Хайнлайн. Мы обязательно проверим этот след, – произнес комиссар деловито и без тени иронии, но и без благодарной теплоты.
Так уж вышло, что на пути Хайнлайна порой оказывались и хорошие люди. Этот факт следовало рассматривать объективно и дельно, ибо теперь, когда на нем лежала ответственность не только за Марвина, но и за судьбу целого, куда более сложного предприятия, его личная симпатия к этому обаятельному полицейскому становилась совершенно неуместной.
Поскольку у комиссара Шрёдера, по-видимому, не оставалось больше вопросов, Хайнлайн счел уместным осторожно поинтересоваться обстоятельствами гибели Иоганна Кеферберга. Голос полицейского изменился едва уловимо, в нем послышался раздраженный тембр, когда он ответил, что сам теперь лишь краем задействован в этом деле, поскольку события в пансионе Кеферберга связались с другими преступлениями, по которым уже несколько лет с огромными усилиями ведет расследование Федеральное ведомство уголовной полиции, и именно поэтому этот случай был передан им.
– Значит, нет никаких подвижек? – осведомился Хайнлайн с идеально выверенной долей возмущения. – Иоганн был моим единственным другом, и его убийцы все еще на свободе?
Расследование, возразил комиссар, находится в надежных руках коллег из Федерального ведомства уголовной полиции – опытнейшей группы специалистов и тайных агентов, обладающих не только богатым оперативным опытом, но и безукоризненным техническим оснащением.
Хайнлайн сгорал от нетерпения узнать подробности, но лишние вопросы могли лишь усилить подозрительность комиссара Шрёдера, поэтому он вместо этого с озабоченным видом поинтересовался судьбой пропавшего господина Пайзеля, о котором, как и ожидалось, не было никаких новых известий. Хайнлайн с облегчением откинулся на спинку скамьи, попросил передать госпоже Пайзель его искренние соболезнования и попрощался, добавив в завершение – как уже вошло у него в привычку, – что всегда готов ответить на любые вопросы в любое время дня и ночи.
После этого Хайнлайн с невозмутимым видом докурил свою сигару, прислушиваясь к гортанному граю вороньих стай, что кружили в голых узловатых кронах деревьев, и провожая взглядом неспешный поток проезжавших автомобилей, а также змеевидную очередь у закусочной, которая, как всегда под вечер, начинала расползаться вдоль тротуара.
Над ним отворилось окно; на подоконнике возник молчаливый господин Умбах и, склонившись над горшками с цветами, принялся за переноску своих сиренево-алых гераней в тепло квартиры, спасая их от надвигающейся осенней стужи. Он пожелал домовладельцу приятного вечера; тот, ответив вежливой улыбкой, направился в дом, с облегчением и тихой гордостью помышляя о том, что последняя сданная квартира пребывает ныне в руках столь добропорядочного и ненавязчивого жильца.
Когда же через два часа господин Умбах впервые со дня своего заселения позвонил в дверь квартиры Хайнлайна, тот ожидал дружеского упоминания о какой-нибудь мелкой неполадке или просьбы устранить какой-либо недостаток. Однако господин Умбах не думал ни о протекающем окне, ни о заплесневелой стене, и, когда он изложил свое дело, Норберт Хайнлайн – который как раз в этот момент относил ужин Марвину – осознал еще одну, на сей раз весьма тяжелую ошибку.
Сдержанность господина Умбаха имела веские основания. Незаметность – одна из важнейших предпосылок деятельности, которая по большей части протекала в тени; деятельности, в которой последний оставшийся жилец Хайнлайна был истинным мастером.
Глава 68
Господин Умбах и впредь был расположен к крайней сговорчивости и проявлял учтивость.
Он продемонстрировал Хайнлайну установленные повсюду в здании «жучки» и камеры, благодаря которым был прекрасно осведомлен не только о происходящем в соединительном коридоре, но и о всех передвижениях в холодильной камере. Хайнлайн оказался не единственным, кто пребывал в блаженном неведении: даже Адам Морлок так и не заметил, что на протяжении долгих месяцев находился под неусыпным наблюдением тайного агента. Однако это открытие могло служить лишь слабым утешением. Куда болезненнее была последняя – и, быть может, самая жестокая – ошибка в суждении: она касалась его самого. Это служило слабым утешением, ибо Хайнлайн столкнулся с последней, но самой роковой своей ошибкой – на этот раз в оценке самого себя.
Многие ночи он, раздираемый угрызениями совести, ворочался без сна на своей узкой постели. Он винил себя в смерти всех этих людей, но в конце концов списал все на свою безобидную доверчивость (даже в гибели бедного пса обвинял лишь собственную наивность), ведь сам он, по крайней мере, непосредственно к их кончине руки не приложил. И вот теперь перед ним возникли противоположные доводы.
В ту ночь, когда погибла госпожа Роттман, Хайнлайн заметил какое-то движение за дверью квартиры господина Умбаха. Как впоследствии выяснилось, тот оказался невольным свидетелем того, как Хайнлайн с помощью Марвина спускал в подвал тело своего отца, и из-за щели в занавеске проследил за тем, как их застала на лестнице госпожа Роттман. Он подтвердил, что Хайнлайн встал заслоном перед Марвином и сделал едва различимый, но недвусмысленный жест защиты, а также видел, как госпожа Роттман действительно оступилась. Но вовсе не споткнулась – как полагалось, – а, резко отшатнувшись, ударилась спиной о холодные железные перила.
Следовательно, боли в спине у Хайнлайна возникли вовсе не из-за отчаянной попытки предотвратить падение госпожи Роттман. Толчок, отправивший ее в бездну, потребовал от него немалых физических усилий, и не было удивительным то, что при этом он потянул себе мышцу.
Разумеется, Хайнлайн возражал со всей возможной решимостью. Господин Умбах, неизменно вежливый, ограничился тем, что открыл на своем ноутбуке видеозапись с последнего визита бедняги господина Пайзеля. Камера, скрытая в узкой щели между двумя вентиляционными шахтами, запечатлела кухню до мельчайших деталей. Звук был отключен, однако Хайнлайн без труда «слышал» разговор: огорченное, но решительное покачивание головы Пайзеля в ответ на отчаянные мольбы о рассрочке, его ободряющая улыбка и слова о том, что новая вентиляционная система – это инвестиция в будущее. Но дальше события заметно расходились с той версией, которую сам Хайнлайн запечатлел в своей памяти и в которой слишком поздно заметил отравленный паштет. На видеозаписи он стоял вовсе не спиной к Пайзелю, а лицом к нему и мог бы одним движением руки выхватить тарелку из его рук. Когда же Пайзель поднес вилку ко рту, Хайнлайн действительно сделал движение, но тут же одумался и отвернулся, не в силах вынести следующего мгновения.
