Пустая ловушка - Макдональд Джон Данн

— Пожалуй, не без этого.

— Ну, по-моему, вы должны ее простить. После всего, что она пережила, ей-богу, ее нельзя винить, если она чуточку бесшабашна. А теперь поезжайте и наслаждайтесь жизнью, мистер Сьюэлл.

Я помахал ей, отъезжая, и направился к городской свалке. И всю дорогу ехал так осторожно, будто машина катилась по яйцам. Несколько минут назад это было тело, нечто такое, от чего мне нужно было избавиться. Разговор с миссис Спирс снова превратил его в Мэри Олан, девушку, которую я целовал прошлой ночью. Мои ладони на руле были мокрыми.

Уорренская свалка находится к востоку от города. Это очень упорядоченная свалка со рвами, вырытыми бульдозерами. Дальше в моем ряду разгружались пикап и микроавтобус, на котором приехал мужчина с двумя светловолосыми мальчиками. Должно быть, отец с сыновьями. Я остановился на большом удалении от них обоих и подал машину задом ко рву. Никто не видел задней части моей машины, и вряд ли кто-либо стал бы припарковываться возле меня. Люди, похоже, предпочитают избавляться от мусора в уединении. Я открыл багажник, вытащил картонную коробку и сбросил ее в ров. Потом раскрыл брезент, вытащил банки и бутылки, стараясь не прикасаться к телу и не смотреть на него. Солнце отражалось в двух больших бриллиантах на наручных часах Мэри, и мне показалось, что я чувствую исходящий от нее запах смерти. Я торопливо вновь ее завернул, захлопнул крышку багажника, сел за руль и уехал. Когда я подъехал к микроавтобусу, он как раз трогался с места. В этом я усмотрел шанс запомниться им. Места, чтобы его объехать, было предостаточно. Вместо этого я нажал на клаксон, издав долгий громкий гудок. Мужчина и два его сына обернулись и уставились на меня с возмущением и отвращением. Я еще раз погудел им, сверкая на них глазами, и они уехали.

Вернувшись на шоссе, я повернул в сторону города. Мне необходимо было заехать в него, чтобы попасть на шоссе, ведущее на север, на холмы в окрестностях озера.

Казалось, что для начала воскресного дня вокруг необычно много полиции. Мост я переехал в густом транспортном потоке, направлявшемся на север. В полутора милях от реки проехал мимо административного здания «Уорренского отделения труб и цилиндрических изделий» моего работодателя — «Пневматик продактс, инкорпорейтед». Это здание кубической формы возвели шесть лет назад, и стоит оно на благоустроенной, ухоженной территории. Мне там все знакомо, поскольку это место моей работы, но сейчас я об этом не думал, потому что вез ее тело в багажнике.

Никогда еще я не ездил так осторожно. Наверное, подобную сверхосторожность люди проявляют, когда пересекают улицу с партией дорогих граммофонных пластинок. В моем воображении одна за другой возникали картины того, что может случиться, если кто-нибудь в меня врежется и при этом багажник распахнется. И чем большую осторожность я проявлял, тем меньше шансов у меня оставалось. Дорога была буквально запружена безмозглыми дураками, и все они куда-то спешили.

Добравшись до холмов, я оказался в районе, где многочисленные дороги ответвлялись к маленьким озерам. Я двинулся по одной из самых безлюдных. Это была черная узкая, неровная и залатанная во многих местах полоса асфальта. Она то взбиралась на крутые гребни, то спускалась в изогнутые лощины. Наконец приметил едва различимую тропу, уходящую влево, — старую дорогу, которую использовали для лесозаготовок. Резко притормозил, затем повернул на нее. Ветки заскребли о бока «мерседеса». Я проехал около трехсот футов, чтобы меня наверняка не было видно с дороги.

Там вылез и стал вслушиваться в тишину. Пела птица, вокруг моей головы с важным жужжанием летала муха. Я решил, что мне лучше вообще не думать о мухах. Затем услышал шум мотора. Какая-то машина долго приближалась, но после того, как проехала, все звуки быстро стихли. Я даже мельком не увидел ее сквозь весенние листочки. Еще было слышно, как где-то поблизости бежит вода. В лесу стоял весенний запах сырости.

Я знал, что должен себя превозмочь. Открыл багажник, натянул брезент, потуже обернув вокруг нее, и вытащил. Подтащил груз к краю небольшого обрыва, отпустил два конца брезента, удерживая два других, и вывалил ее. Она перевалилась через край, перевернулась три раза и остановилась спиной ко мне, налетев на маленькую сосенку. Какая-то банка из-под сока, которую я не заметил, выкатилась вместе с ней и устремилась вниз по склону. Пришлось спуститься и подобрать ее — на ней могли остаться отпечатки пальцев. Забросил банку обратно в багажник. Потом пошел, снова заглянул в обрыв и не разглядел никаких четких следов. Это навело меня на мысль об отпечатках шин; я вспомнил, как читал, что они могут идентифицировать следы от шин. Приглядевшись, нашел два места, где они были отчетливыми. На обратном пути этих мест следовало избежать. Взял палку и расковырял отпечатки.

Затем я свернул брезент, плотно, как только мог. Зашел подальше в лес, нашел трухлявый березовый пень с большим дуплом сбоку, примерно в семи футах от земли, и затолкал брезент в него. Вернувшись обратно, снова посмотрел на нее. Она выглядела ужасно маленькой, словно ребенок, наряженный в одежду женщины.

Тень от сосен была густой, белая юбка казалась чуть ли не светящейся. Пока она катилась, к юбке прилипли веточки и листики, а когда наткнулась серединой туловища на дерево, юбка туго натянулась на мертвых бедрах.

Я стоял и смотрел на нее, охваченный желанием уйти, но оцепеневший, погруженный в воспоминания о недавнем прошлом.

Это был вечер, когда мы, как обычно, поехали развлекаться вместе с Доддом и Нэнси. Додд был мрачен, а Мэри Олан — чрезмерно весела, как будто поддразнивала нас троих. После того как Додд с Нэнси отправились домой, Мэри захотела продолжить. Мы обошли множество маленьких заведений на шоссе. Напиваясь, Мэри становилась все нежнее и нежнее. Было ясно, что она злится на Додда. Я чувствовал, что могу стать орудием ее мести, и хотел этого.

Мы остановились в грязном, запущенном маленьком мотеле в сорока милях от города, и толстый портье, ухмыльнувшись не без подтекста, запросил с нас десять долларов. Как только мы очутились в обшарпанной комнате, Мэри легла поперек кровати лицом вниз и заплакала. Она не хотела говорить мне, почему плачет. На мой вопрос, не хочет ли она уехать, не ответила. Когда я попытался ее поцеловать, Мэри оттолкнула меня. Я сидел, курил и ждал, пока она не выплачется.

Наконец Мэри вытерла глаза, приободрилась, чмокнула меня в щечку и пошла в ванную. Я долго слушал, как льется вода из душа, и вдруг услышал звук падения. Вбежав в ванную комнату, я обнаружил ее на полу, наполовину в душевой, а наполовину снаружи. Она ударилась головой. Я отнес ее, совершенно обмякшую, обратно на кровать.

Ее тело было коричневым, гладким, без изъянов. Пульс — сильным и редким. Я принес полотенца и вытер ее. Отметина у нее на лбу оказалась пустяковой, и я спрашивал себя — не притворяется ли она? Обнял ее, но Мэри совершенно никак не отреагировала. Я заподозрил ее в притворстве и испытал искушение уличить ее, овладев ею. Абсолютная беспомощность в ком угодно может пробудить атавистические черты натуры. И все-таки существовала вероятность, что она действительно потеряла сознание или впала в какое-то истерическое оцепенение.

Поэтому, как ни восхитительно было ее тело, как ни беспомощна была она, я не позволил себе ничего. Нашел в ванной ее мятую одежду, развесил ее. Затем накрыл Мэри, а сам лег на другую постель.

Уже занимался серый рассвет, когда она растолкала меня. Мэри была одета и находилась в состоянии сдерживаемой ярости, ей не терпелось уехать. Весь путь до дома она молчала. Уже вставало солнце, когда я оставил ее неподалеку от подъездной дорожки Прайоров. Она пошла к дому, ничего не сказав, не оглядываясь. В следующий раз, когда я ее увидел, Мэри вела себя так, будто ничего этого не было. А я больше никогда не подбирался к ней так близко.

Теперь, стоя там, в лесном полумраке, глядя вниз по склону на ее расслабленное тело, я думал о том случае. Сейчас тело было остывшее, а не распаренное после душа. Я видел очертания ее бедер, округлость рук, гладкий загар на плечах. Никогда больше ни для кого не будет жадного отклика, хорошо контролируемых плавных колыханий этого тела, тепла широкого рта. Это были смерть и потеря. Я подумал о себе и о не поддающейся вычислению дате собственной смерти. Затем поежился, отвернулся от нее и уехал. Расстроенный, напуганный, опечаленный.