Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

Меня никогда раньше не забирали, я всегда езжу на автобусе, поэтому не совсем понимаю, где ждать. В итоге оказываюсь за школой – там есть парковка. Постепенно все расходятся, вокруг становится тихо, и вдруг я вспоминаю про мальчика, Брейдена Ланди. Того, что исчез.

Эта мысль пугает. Ведь когда ты исчезаешь, что это значит? Ты же не просто берёшь и растворяешься в воздухе. Кто–то тебя забирает.

– Ада?

Сначала я обрадовалась, услышав голос за спиной. Но потом обернулась и увидела Гейба. Последнего человека, которого я хотела бы видеть.

С самого первого дня в школе он не даёт мне покоя. Я подружилась с несколькими девочками, и он вроде бы понял, что к нам лучше не подходить, но всё равно стоит за мной в очереди в столовой, идёт за мной на перемену… Я почти не разговариваю с ним, но он продолжает ходить за мной по пятам.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он. – Я думал, ты ездишь на автобусе.

– Меня заберут, – отвечаю я. – Только я не знаю, где мой папа.

Теперь я оглядываюсь и понимаю, что эта улица не соединяется с главной дорогой. Папа не сможет сюда проехать. Придётся обойти школу, поискать его. И потом обязательно сказать ему, что мне нужен телефон. Потому что он действительно нужен.

– Послушай, Ада, – говорит Гейб. – Я хотел тебя кое о чём спросить.

– Извини, – отвечаю я. – Мне нужно найти папу.

– Я быстро, – говорит он, и я уже чувствую раздражение. – Ты бы… ты бы хотела когда–нибудь сходить со мной на свидание?

– Мне не разрешают ходить на свидания.

Это не то чтобы официальное правило, но я уверена, если бы я спросила маму, она бы именно так и сказала. И вообще, я не хочу идти на свидание с Гейбом.

– Ну, тогда можно я просто подержу тебя за руку?

Я даже не успеваю сказать «нет». Гейб хватает меня за руку. Его ладонь липкая и горячая – от прикосновения становится неприятно. Я пытаюсь отстраниться, но он перехватывает меня за запястье.

– Я не хочу держаться за руки, – говорю я.

Но он не отпускает. Пальцы сжимаются крепче.

– Всего на минутку, Ада. Пожалуйста?

– Ты делаешь мне больно, – шиплю я.

– Нет, не делаю, – упрямо отвечает он.

Я дёргаю руку, но он держит слишком крепко. И вдруг вспоминаю, как мама говорила: если мальчик не отстаёт, можно пнуть его туда, где больно. Но я не успеваю.

Потому что раздаётся поток быстрых, сердитых итальянских слов, а потом – громовой голос отца:

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ С МОЕЙ ДОЧЕРЬЮ?!

Гейб сразу отпускает меня. Папа подбегает к нам, и я впервые вижу его таким – лицо пылает, на шее вздулась вена, кулак сжат. Он выглядит так, будто готов разорвать Гейба пополам. И, если честно, я почти уверена, что он мог бы. Папа ведь очень сильный.

– М–мне жаль, – лепечет Гейб.

– Нет! – рявкает папа. – Извинись перед ней!

– Прости, Ада! Мне правда жаль!

Папа нависает над ним, тяжело дышит, тёмные глаза сверкают. У меня глаза такого же цвета, но они никогда не бывают такими страшными.

– Если ты ещё хоть раз тронешь мою дочь, – прошипел папа, – ты узнаешь, что такое по–настоящему извиняться. Понял меня?

– Да! То есть, нет! То есть… – заикается Гейб, а потом разворачивается и убегает.

Папа стоит молча, ещё несколько секунд тяжело дышит, потом будто выдыхает злость. На его лице появляется усталость. И грусть.

– Пойдём, Ада, – говорит он тихо. – Нам нужно поговорить. В грузовике.

Мне становится не по себе. Он что, злится на меня? Но я ведь ничего не сделала! Я не хотела, чтобы Гейб держал меня за руку…, может, папа просто не понял? Хотя кажется, что он не зол. Он просто… потрясён.

Мы идём к его грузовику – он припарковался у школы, наверное, обошёл здание, пока меня искал. Я пытаюсь сесть на заднее сиденье, но он говорит:

– Нет, садись спереди.

Я сажусь рядом. Но он не заводит мотор. Только смотрит на моё запястье. Там, где Гейб держал меня, кожа покраснела. Наверное, останется синяк.

– Ада, – говорит папа тихо, – это было страшно.

Я киваю.

– Но всё в порядке, – говорю я. – Потому что ты был рядом.

Папа передает мне что–то в руку. Я держу нож в ладони и понимаю, что это не игрушка. Холодный металл греется от моего тела, но он всё равно кажется чужим. Папа смотрит на меня так, будто передаёт мне часть себя – не просто вещь, а ответственность.

– Никогда не показывай его в школе, – шепчет он. – И никогда не ходи одна, где тебе неуютно. Если кто–то полезет, ты кричи. Сначала – громко. Если не поможет – используй его.

Я киваю, хотя внутри всё трепещет. Мне одиннадцать лет, я не должна думать о таких вещах. Но теперь у меня в кармане лежит нож, и мир будто стал остро окрашен – не ярче, а острее.

Папа запускает мотор, и грузовик урчит. Его рука откатывается на руль, а глаза становятся мягче.

– Поедим мороженое? – спрашивает он, так тихо, словно предлагает что–то запрещённое.

– Давай, – отвечаю я. И кажется, что, если сейчас начать плакать, он не разозлится – он просто обнимет. Он всегда так себя ведет: сначала страшно, потом вроде как всё налаживается.

По дороге он ничего не говорит о ножах и о том, как именно ими пользуются. Говорит просто про пустяки – про то, как Нико выиграл вчера у кого–то матч, про то, что у меня в школе новый учитель рисования. Маленькие вещи, словно лесенки, по которым можно спуститься с высокого обрыва.

Когда мы подъезжаем к закусочной, папа паркует грузовик почти идеально, и я понимаю, что мне снова стало немного спокойнее. Кругом пахнет моторным маслом и мороженым, и этого запаха сейчас достаточно, чтобы прикрыть все другие чувства – страх, гул в животе, странное ощущение ответственности.

Мы садимся за столик на веранде, и он берет два шарика мороженого – ванильный и шоколадный. Он кладёт мою ложку в тарелку, захватывает ею мороженое и протягивает мне. Его рука чуть дрогнула, но это мне, наверное, показалось.

– Все будет в порядке, – говорит он, и голос у него такой простой, что я почти в это верю. – И, если что, звони мне. Без вопросов. Понимаешь?

– Да, папа, – шепчу я и вдруг чувствую, как тяжесть ножа в кармане стала чуть легче. Я обещаю. Не потому, что нож в кармане, а потому что он смотрит на меня так, как смотрит на тебя тот, кто любит, и кто тебя всегда защитит.

Глава 66.

Шаг 4: Начните подозревать ужасную правду

На дворе субботний день. Я сижу на кухне, размышляю, стоит ли перекусить перед ужином, и вдруг через заднюю дверь неслышно проскальзывает Нико.

Я не видела его с самого утра. Хотя, если честно, в последнее время это стало привычным. Раньше мы проводили почти все выходные вместе – играли, болтали, смотрели фильмы. А теперь он всё время либо в своей детской лиге, либо запирается у себя в комнате. Иногда мне удаётся поймать его по дороге к автобусной остановке, но даже тогда он почти не разговаривает.

Так что не то чтобы странно, что я не видела его весь день. Странно другое – что он входит через заднюю дверь. И ещё то, что на его штанах, спереди, тёмное пятно, похожее на след от мочи.

Нико… обмочился?

– Нико? – тихо спрашиваю я.

Он тут же пытается заслониться кухонным столом, будто надеется, что я ничего не замечу.

– Что? – спрашивает он с вызовом, но глаза его бегают.

– Ты в порядке?

– Со мной всё нормально, – отвечает он быстро. – Я был у Лоуэллов и просто пролил воду, когда пил.

Я хочу ему верить, но запах говорит об обратном. Теперь, когда он ближе, я чувствую отчётливый запах мочи. Нико замечает, что я ему не верю, и его лицо напрягается.

– Не говори никому, ладно, Ада? – говорит он тихо, умоляюще.

– Не буду, – обещаю я. – Но… то есть… как…?

Как девятилетний может обмочиться? Я помню, когда Нико было четыре, он часто мочился в постель. Но это было так давно.

– Я просто слишком долго терпел, – бормочет он, глядя в пол.