– Чего ты от меня хочешь? – спрашиваю я снова.
Она лезет в карман плаща и достаёт сложенный лист бумаги. Затем нащупывает ручку. Кладет оба предмета передо мной на стол.
– Я хочу, чтобы ты написала признание, – говорит она.
Желчь подступает к горлу. Я с трудом сглатываю.
– Что?
– Ты меня слышала. – Её глаза сверкают. – Я хочу, чтобы ты записала всё. Как ты соблазнила Рассела. Как вы сговорились убить твоего мужа. Полное признание. Чёрным по белому.
– Ладно… – выдыхаю я.
Я не хочу этого делать. Но я видела, что она сделала с Расселом. Мысль о том, что она перережет мне горло так же, как ему…
– Пиши! – рявкает она.
Мои руки предательски дрожат, пока я вывожу строчки на белом листе, который уже запятнан алыми отпечатками пальцев. Я не до конца понимаю, что именно она хочет, чтобы я написала, поэтому стараюсь быть лаконичной. Да и какая разница – всё, что написано под угрозой ножа, не имеет юридической силы.
Для предъявления по месту требования. У меня был роман с Расселом Саймондсом последние десять месяцев. Вместе мы убили моего мужа, Дугласа Гаррика.
Я бросаю взгляд на неё. Ее лицо – каменное.
– Это то, что ты хотела? – спрашиваю я.
– Почти. Ты ещё не закончила.
– Что ещё ты хочешь, чтобы я написала?
Она постукивает по листу длинным ногтем.
– Напиши: «Я больше не могу жить с чувством вины».
Я вывожу слова, дрожащей рукой, буквы получаются кривыми, почти нечитаемыми. В какой–то момент страница расплывается, и я замираю, но через мгновение текст снова проясняется.
– А теперь: «Поэтому сегодня вечером я решила лишить нас обоих жизни», – продолжает она.
Я замираю. Пальцы немеют. Ручка выпадает из руки.
– Мэрибет…
– Пиши! – кричит она.
Она поднимает нож – лезвие сверкает у моего лица. Я зажмуриваюсь, перед глазами встаёт рана на шее Рассела. Господи… Она серьёзна. Я записываю последние слова своей исповеди.
– Теперь подпиши, – приказывает она.
Я подписываю. У меня нет выбора.
Она берёт признание, пробегает глазами по строчкам, не спуская с меня взгляда.
– Хорошо, – произносит она наконец.
И тут меня охватывает ужас. В этом признании я пишу, что собираюсь покончить с собой. А значит… К концу ночи она меня убьёт.
Голова кружится, ноги подкашиваются. И даже несмотря на то, что она стоит рядом с ножом, я кидаюсь к раковине. Меня выворачивает. Она не останавливает меня.
Пино нуар, окрашенный кровью. Моя рвота – алая.
Стул скрипит. Через секунду Мэрибет уже стоит у меня за спиной.
– Пожалуйста… Не делай этого, – шепчу я, умоляя.
Она наклоняет голову набок.
– А ты пожалела Дуга? Ты думаешь, что не заслуживаешь наказания?
Но с Дугласом всё было иначе. Он был ужасен. Я… я не видела другого выхода. Даже мёртвый, он не отпускает меня – его воля, как петля, душит. Господи, как мне бороться с этим завещанием?
Но это потом. Сейчас – нужно убедить её отказаться от безумной затеи.
– Люди совершают ошибки, – говорю я. – Я знаю, что поступила ужасно. И теперь я буду жить с этим.
– Этого недостаточно.
Сердце сжимается, словно его обмотали стальной проволокой.
– Разве недостаточно того, что я сяду в тюрьму до конца жизни?
– Нет. Ты заслуживаешь худшего. Ты отвратительный человек. Ты заслуживаешь смерти – медленной, болезненной, жуткой.
Я с трудом вдыхаю. Мне не хватает воздуха.
– И ты думаешь, полиция поверит, что я зарезала сама себя? Люди так не делают. Они поймут. Поймут, что меня убили.
На мгновение она задумывается.
– Ты права, – медленно произносит она. – Если бы я зарезала тебя, никто бы не поверил, что это самоубийство.
О, Боже. Наконец–то. Она услышала меня.
– Вот именно.
– Вот почему ты не умрёшь от ножа.
Что?
Голова резко начинает кружиться, колени подкашиваются.
– Что ты имеешь в виду?
У неё есть другое оружие? Пистолет? Удушающий пакет? Нунчаки?
– Ты когда–нибудь слышала о препарате «дигоксин»? – спрашивает она.
Дигоксин… Это звучит знакомо.
И вдруг – озарение. Дуглас! Это было его лекарство. Он принимал его от сердца. И Мэрибет… У неё ведь были ключи от дома на Лонг–Айленде, где он хранил свои таблетки.
– Токсичность дигоксина крайне опасна, – говорит она. – Сначала – тошнота, головокружение, мучительные спазмы, расплывающееся зрение. Очень неприятно. А потом – сердце. Оно сходит из ритма…, и ты умираешь.
Я сглатываю.
– Ты хочешь, чтобы я проглотила таблетки дигоксина?
Я уже готовлюсь придумать отговорку. Или спрятать таблетки под язык. Она не заставит меня.
Но она улыбается. И это жутко.
– Ты уже это сделала, Венди.
О Боже. Я все поняла. Вино.
Я наваливаюсь на раковину, пытаясь вырвать – но уже поздно. Желудок судорожно сжимается. Слёзы выступают на глазах. Ноги больше не держат меня. Я падаю на пол, держась за живот.
Мэрибет присаживается рядом.
– Не знаю, сколько у тебя есть. Час? Может, два. Спешить некуда. Никто нас здесь не ищет.
Я смотрю на неё. Её лицо плывёт, исчезает. Возвращается. Снова исчезает.
– Пожалуйста… отвези меня в больницу… – шепчу я.
– Я так не думаю.
– Прошу… – Я задыхаюсь. – Пощади…
– А ты пощадила Дуга?
Я тянусь рукой, дотрагиваюсь до её джинсов. Хватаю её за штанину. Пальцы уже не слушаются.
– Я сделаю всё… Всё, что ты захочешь. Клянусь.
– А я клянусь, Венди, что твоя смерть будет медленной и мучительной, – произносит она холодно. – В отличие от тебя, я держу слово.
Глава 73.
Милли
Пора взглянуть правде в глаза.
Прошлую ночь я провела в машине Энцо. Я знала, что у полиции есть ордер на мой арест, и просто не была готова снова оказаться за решёткой. Поэтому я спряталась – припарковалась в тёмном переулке и устроилась на заднем сиденье. Раньше мне уже доводилось жить в машине, так что этот ночлег вызвал у меня сильнейшее дежавю.
Но это дежавю напомнило о главном: я не смогу вечно прятаться на заднем сиденье Mazda. Мне придётся сдаться… и надеяться, что правда всё–таки восторжествует.
Когда я подъезжаю к своему дому, внутри меня всё сжимается – я жду, что увижу перед подъездом армию полицейских, готовых схватить меня. Но вместо этого на улице стоит всего одна патрульная машина. Тем не менее, я точно знаю, зачем она здесь.
И, конечно, едва я выхожу из Mazda, из патрульной машины появляется молодой офицер.
– Вильгельмина Кэллоуэй? – спрашивает он.
– Да, – подтверждаю я.
Я готовлюсь к тому, что он сейчас произнесёт заветное: «Вы арестованы». Но он не произносит этих слов.
– Вы не могли бы проехать со мной в участок?
– Я арестована?
Он качает головой:
– Насколько мне известно, нет. Детектив Рамирес хочет поговорить с вами. Но вы не обязаны ехать.
Хм. Уже неплохо.
Я сажусь на заднее сиденье патрульной машины и, впервые за ночь, включаю телефон. Несколько пропущенных звонков от полиции Нью–Йорка. И двадцать – от Энцо. Он, должно быть, понял, что я угнала его машину. Я не слушаю голосовые сообщения, но бегло пролистываю текстовую цепочку.
Энцо: Где ты?
Энцо: У тебя моя машина?
Энцо: Ты угнала мою машину?!
Энцо: Пожалуйста, вернись с моей машиной. Мы поговорим.
Энцо: Не езжай в ту хижину!
Энцо: Где ты? Я волнуюсь.
Энцо: Вернись, пожалуйста. Тебе не надо ехать в хижину. Я тебя люблю. Я всё исправлю. Вернись…
Сообщения не прекращаются. Он не спал полночи, тревожась обо мне. Я должна была хотя бы написать, что жива.
