Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

– Хочу, чтобы он сделал немного другую шкуру на ногу.

– Зачем?

– Увидишь, и думаю, тебе понравится. Это тоже для охоты.

Мы двинулись в сторону стоянки. Сейчас от неё в небо уходило куда меньше серых столбов дыма. Многие очаги уже тушились. Это был последний день на зимней стоянке, и завтра мы уже должны двинуться в путь. И вернёмся сюда только к следующей зиме. Нам придётся проделать огромный путь, петляя по альпийским лугам и предгорьям, затем спустившись в долину вслед за зверьём – где будем начинать готовиться к зиме, рыбачить и двигаться к равнине. А там начнётся главная охота года – охота на мегафауну. И её успех определит, сможет ли община пережить зиму.

Шагая позади Белка, я думал, какой яд использовать. Первым на ум, естественно, приходил «кураре», что готовили индейцы Амазонии из стрихноса ядоносного. Он был великолепен по своей сути и ужасен по эффекту. Действовал быстро, блокировал нервно‑мышечную передачу, и жертва умирала от удушья. А главное, он был безвреден, если не попадал в кровь, сквозь желудок он прорваться не мог. Туда же и африканский яд из акокантеры. Он, в свою очередь, останавливал сердце и так же передавался через кровь.

Но мы были не в Африке. Нужно думать о местных ядах. И, к сожалению, местные аналоги не пользовались популярностью, и сходу вспомнить было сложнее. Вёх и аконит отпадали из‑за стойкости токсинов. Они слишком опасны для людей. Есть вариант использовать гнилостные или трупные яды, популярные и в Африке, и в Арктике. Принцип прост: кусок мяса, печени или морепродуктов – гниение, а следствие – образование ботулинических токсинов и птомаинов. Эти токсины разрушались при термической обработке. А если вырезать повреждённый участок, то риска вообще не было, только если сам себя не поранишь. Но боюсь, такую фигуру местные не поймут.

«Нужно искать дальше… Просто подумать побольше. В Альпах обязательно есть достаточно эффективный растительный яд при минимальном риске для человека», – думал я.

– Уна всё ещё ходит к тебе? – вдруг спросил Белк.

– Что? – глянул я. – Ну да, рану обрабатывает. Она почти зажила.

– Мне казалось, что ты сам можешь позаботиться о ране.

– Эм… да, наверное, – пожал я плечами. – Просто неудобно самому. А Уна не против.

– Она очень уважает тебя. Ты заметил?

Конечно заметил. Я же не дурак. Всё же моя помощь научила её многому новому. И ей ещё столько предстоит узнать.

– Да, наверное. Она хорошая девушка.

– И всё равно ты говоришь, как те старики из пещеры.

– Тебе кажется, – махнул я свободной рукой.

– Она доверилась тебе, Ив. Так, как никому. Не знаю почему, что ты ей сказал, но она первой приняла тебя. И смотрит на тебя не как… – вдруг серьёзно сказал он. – Не как другие женщины на мужчин племени. Ты для неё как Вака для Иты. Или уважение ты заметил, но пропустил это?

– Белк, мне сейчас не до всего этого, – покачал я головой. Естественно, я видел всё. Но принять её чувства не мог. Я буквально каждую секунду на грани. И если рухну я, могу неосознанно потянуть её за собой. Да и дело не только в этом. Даже если гормоны бьют в голову, я всё ещё был взрослым. А она – почти ребёнком. – Нам нужно обеспечить племя мясом, а не о женщинах думать, Белк.

– Ну не знаю, я был на Великой охоте. Я мужчина, и думать о женщинах – лучшее, после охоты, конечно.

Вот опять эта социальная грань, что разделяла мужчину и мальчика – Великая охота. Ритуал перехода во взрослую жизнь. Именно через неё Вака подловил меня. Приписал мне охоту, которую я не могу вести, у меня просто отсутствует такая привилегия. И пугала именно хитрость, с которой он провернул это.

– ИИ‑ИВ! – услышал я, когда мы подходили к площадке стоянки.

К нам мчалась Ака на всех порах. Вчера у меня совсем не было настроя доить козу, и пришлось перенести на утро. Так она меня поджидала ещё до того, как я проснулся. И ещё не забыла, что я пообещал ей новое блюдо от «духов», которого у меня, естественно, не было. Пришлось быстро оббежать через бор. Но теперь уже не отверчусь.

– Белк, а ты можешь…

– Нет, сам разбирайся. Сказал, что покажешь – показывай. Да и мясо у неё вкуснее стало. А это многие замечают. Чёрные духи не делают вкусной еды.

– Да, я это уже слышал, – выдохнул я.

– Белк! Ив! Идём доить! – подбежала Ака.

– Нет, мне надо… – сбился Белк. – Помочь Канку с дротиками, его Дака взялся учить.

– Отмазался… – шепнул я.

– Что? – спросила Ака.

– Ничего, сказал, что идём доить козу.

Пока мы шли через стоянку, а Ака засыпала меня словесным потоком, я видел, как уже складывались некоторые жилища. Затушили мелкие очаги, убрали стойки, где коптили и сушили мясо. Женщины уже не шкрябали шкуры, не топили жир, не шили одежду и не плели корзин. Дака укладывал заготовки (и поблизости не было никакого Канка) на растянутую бизонью шкуру – аккуратные связки древок для копий, наконечники из камня и кости, берестяные чехлы, чтобы уберечь оперение дротиков от сырости в пути. Рядом с ним двое мальчишек старательно перевязывали ремнями вязанки шестов‑жердей – такой вот лёгкий костяк, который позволял жилищу подняться за считанные минуты на новом месте и так же быстро исчезнуть. Они были менее толстые, чем обычные жерди, но проще в перемещении. А вот бывшие на этой стоянке, служившие шестами для жилищ, уносились в пещеру. И оставалось только надеяться, что сюда не забредут другие люди.

Старуха Урса, не обращая внимания на общую суету, сидела на корточках у самого большого из потухших кострищ. Костлявыми, но всё ещё проворными пальцами она перебирала кучу обожжённых костей, отбрасывая в сторону те, что ещё могли пригодиться – для наконечников, для скребков или просто как топливо для следующего ночного костра. Она была местной экономкой, собирая всё, что можно было использовать, но что оказалось брошено по неосмотрительности.

– Урса! Брось ты эти костяшки! И так сколько на горбу тащишь! – кричал на неё парень лет шестнадцати, один из тех, что смотрел на меня вчера. Он краем глаза заметил наше приближение и отшатнулся, пропуская. И уж не знаю, из страха или уважения.

– Не видите вы пользы! Раньше… знаешь, как тяжело было! – причитала, не останавливаясь, бабка.

– Да там и так костей будет! Брось!

И как бы это ни выглядело, но он ругался не из злобы, неуважения или какого‑то высокомерия. Нет. Он заботился о ней. Каждая лишняя косточка – дополнительный вес. Со стоянки не забирали то, что не нужно было в пути. Женщины, старики и дети – те, кто всё это будет тащить. Охотники возьмут самый минимум, чтобы иметь возможность быстро среагировать в случае опасности и иметь достаточно сил.

«Кроме меня… И козу как‑то вести, и Ранда тащить», – думал я, глядя вокруг.

А повсюду царила деловитая, но уже не суетливая спешка. Люди двигались слаженно, словно муравьи в потревоженном муравейнике, но без паники. Каждый знал своё место. Женщины сбивались в небольшие кружки, перевязывая поклажу, перекладывая туго свёрнутые шкуры, в которые были завёрнуто мясо, коренья, сушёные грибы и прошлогодние орехи. Мужчины собирали всё на волокушах.

Стоянка умирала на глазах, чтобы через несколько дней, пройдя много переходов, возродиться вновь на новом месте.

– Ив, а ты ещё говорил, что покажешь, как новое готовить. Помнишь? М? – заглянула мне в глаза Ака.

– Даа… точно, – и я призадумался. Нужно что‑то придумать, что займёт её на время.

И у меня появилась идея. Первобытный фаршированный омлет! Кулинария сама по себе очень важный маркер любой культуры, в том числе и первобытной. И ещё, изучая её, куда сильнее осознаёшь, насколько предки были изобретательны. Хотя мне уже не надо осознавать, я‑то вижу всё своими глазами. Но этого блюда я ещё не наблюдал, а ведь скорлупу с ровными отверстиями и следами угля находили в самых разных частях мира. Африка и Азия, Сибирь и Восточная Европа. А австралийские аборигены готовили подобное блюдо вплоть до наших дней.

– Я расскажу тебе о горячем яйце. Хочешь?