Сердце шторма (СИ) - Фламмер Нат

Педру улыбнулся совершенно по-человечески располагающе и искренне.

— Светлейший сеньор, не мне убеждать вас, что можно пустить политику на самотек, но я ведь сразу сказал: речь пойдет не о ней. Если уж говорим о любви, давайте разделять сферы сердечные и материальные. Уверяю, первые при всем желании не поддадутся контролю, — бештафера развел было руками, но резко поднял вверх указательный палец, — если не хватит честности сказать правду самому себе. Почему вы на самом деле цепляетесь за эмоции дорогого вам колдуна? Почему…

Педру замолчал на полуслове, и Александру не нужно было объяснить, из-за чего. Дверь в библиотеку тихо отворилась, в неширокую щель просунулась голова Верочки. Магнитом ее к ментору тянет, что ли? Даже Александру начинало казаться, что несчастный лев при всем желании просто не сможет спрятаться от назойливой ученицы.

Но удивительнее было то, что Александр, кажется, начинал понимать, почему. На фоне окружения девочка испытывала сильное чувство отстраненности и одиночества, у брата и сестры были фамильяры, у лучшего друга — связь с дивой, о дяде вообще говорить не приходилось, а у нее была только безмолвная лиса и желание доказать, что она не хуже других. Конечно, она готова была зубами вцепиться в дива, проявившего к ней расположение. Ее мотивы были ясны и понятны, и удивляло не то, что Александр в них легко разобрался. А то, что он ее понимал. И в этом понимании не было желания использовать детскую уязвимость в своих целях или перекроить восприятие девочки в более правильное. По крайней мере пока.

Император вопросительно посмотрел на собеседника. Педру позволял детям много вольностей, и Александр не удивился бы, если бы ему пришлось теперь уступить столь интересную компанию молодой колдунье.

— Ментор…

— Уйди, — тихо сказал Педру, даже не глядя на девочку.

Дверь закрылась моментально. Александр прислушался к удаляющимся шагам. Девочка не обиделась и не испугалась, просто послушалась. Да, уж точно не Педру говорить об отсутствии контроля…

Бештафера ждал ответа.

— Потому что они мне нравятся, конселейру. Это ты хотел услышать?

— В общем и целом, да, — Педру выразительно вздохнул, поднялся с кресла и прошел вдоль шкафов. — Наше сознание во многом зависит от колдунов, с которыми была установлена крепкая связь, от их системы ценностей и уровня мышления. И целей. Цели формируют характер. В отличие от людей, которые от рождения несут в себе определенный потенциал или силу, и все же изменяются под давлением жизненных обстоятельств, мы суть разум и энергия, способная принимать любую огранку, что придется нам по вкусу. Чтобы понять влияние эмоций, вам нет нужды прятаться за чужой жизнью и человеческими воспоминаниями. Они давно стали частью вас, независимо от того, признаете вы за собой способность реализовать подобное чувство или нет.

— Отнюдь. Память можно сбросить, стереть последний след давно погибшего человека, и что тогда? Останется в нас его цель и характер?

— Останется ваш характер. И ваша цель. Мы не пустые болванки, не пленка, на которую можно раз за разом записывать и стирать информацию. А живые создания, способные учиться жить. Лишь на одно мы не способны. Даже в самых суровых и неприветливых условиях, вопреки укоренившимся колдовским постулатам, мы не можем оставаться в стороне, быть безразличными наблюдателями, не поддающимися влиянию. Как бы порой того ни хотелось. Такова цена за возможность жить в этом мире и знать что-то кроме голода — сопричастность. Вот во что вы сейчас вкладываетесь. И этот эксперимент уже не пройдет для вас бесследно. Оглянитесь, прошло всего два года с момента вашего воцарения в Пустоши, и насколько вы изменились.

— Ты смело судишь, но видишь далеко не все. Может, за моими плечами и нет веков, прожитых на земле, но я долго правил людьми, оттого и знаю, на что они лучше реагируют, и просто выдаю ожидаемое…

— Вам напомнить, как вас свергли?

— Рискни… — Александр прищурился, и по стенам прошло голубое сияние. Педру опустил взгляд.

— Простите, я лишь имел в виду, что роль императора Александра V вынуждала вас постоянно притворяться, теперь же вам позволено быть собой, но вы, кажется, не знаете, что делать с этой свободой, и пытаетесь влезть в старые маски. Требуете честности и доверия, но сами предпочитаете выдавать ожидаемое за действительное. Маскируя симпатию под чужую память.

— Обвиняешь меня во лжи?

— Ни в коем случае. Лишь призываю признать уже озвученную вами правду. Вам нравится играть с императрицей, вам нравится приходить в поместье, вам нравится ваш нынешний колдун. Вам нравится его семья, и дело тут вовсе не в политике и важном соседстве. Вам просто нравится жить в этом мире. И то, что вы благородно пожертвовали своими желаниями, не избавит вас от их присутствия. И от горечи зародившейся любви.

Александр закатил глаза и повторил в очередной раз:

— Дивы не способны любить, Педру. У нас отсутствует сама система, провоцирующая в людях влечение и желание размножаться. Мы просто тусуем чужие жизни, тысячи комбинаций. Простая мимикрия.

Педру покачал головой:

— Любовь — это не про размножение. Все земные твари размножаются. Такова их природа. Кошечки, собачки, даже тараканы или то несчастное зеленое существо, которому не повезло встретить вас на заре времен. Оно тоже наверняка размножалось. Но вряд ли умело любить.

Александр задумался, внимательно глядя на вошедшего в раж лектора.

— Любовь — явление куда более сложное, оно находит свои корни далеко не в физиологии, и даже не в эмоциях сердца. Оно появляется здесь. — Педру постучал пальцем по виску. — Поэтому я упомянул веру. Вы ведь бывали на церковных службах в бытность монархом, пытались понять суть призывов своих ряженых в золото «отцов»?

— Честно говоря, после очередного заявления, что у дивов нет души, я как-то терял интерес. Но всегда делал все необходимое для поддержания влияния церкви. Даже жаль, что нельзя ее использовать в Пустоши… это хороший инструмент управления.

— Безусловно, — усмехнулся Педру, — только появлялся он как нечто совсем иное. Как путь к чему-то вечному и высокому, к добру и благу тех, кто рядом. К возможности стать лучшей версией себя самого в стремлении подражать совершенному Богу. К способности поступать правильно, к общности и к любви. Так что я бы не ставил крест на приобщении Пустоши к некоторым догматам, особенно если вы настроены работать на сближение и взаимопонимание между мирами. И даже готов лично посодействовать, у меня есть опыт…

— Да что ты? Ты хоть раз видел своими глазами реализацию подобного принципа?

— Конечно.

Александр хотел было попросить уточнений, но передумал: взгляд Педру горел такой непогрешимой уверенностью, что можно было не сомневаться, лишний вопрос, и лекция до следующего утра не закончится. Однако мысль о пользе догматов могла быть полезной, только…

— Даже если так, у дивов иная система ценностей, в них нельзя воспитать человеческое восприятие, тем более основываясь на вере и на чувстве любви, к которому они не способны.

— Любовь — это выбор и активная заинтересованность в благе объекта любви. А потому — тончайший расчет. Скажете, мы на такое не способны? Вы на такое не способны? — див прищурился, свел ладони перед грудью и замер, ожидая ответа, который Александр был дать не в состоянии.

Император заставил себя закрыть рот и принять подобающий вид. Наглый конселейру и так смотрел на него, как на студента, и давать повод еще больше принимать его за незнающего юнца не хотелось. Но похоже, Педру действительно преподал ценный урок…

Ни один здравомыслящий див не подумал бы называть любовь расчетом. Просто потому, что оценивали и воспринимали они это явление через призму людей, с которыми были связаны или которых сожрали. Все дивы знали, что им недоступна эта высокая и чувственная материя, на которую люди падки сильнее, чем демоны на кровь колдуна. Дивы быстро учились использовать любовь и привязанность для захвата хозяина, но никогда не задумывались о своей стороне. О том, что могут не только… изображать.