Меткий стрелок. Том IV (СИ) - Вязовский Алексей

Бравировать своей смелостью я не стал. Двое парней Картера ехали в пролетке следом. Чем дальше мы углублялись в город, тем заметнее менялся пейзаж. Респектабельные жилые кварталы сменились сначала рабочими районами с рядами одинаковых кирпичных домов, затем — совсем уж неприглядными трущобами. Саттон начинался там, где заканчивались мощеные улицы, где вместо аккуратных газонов появились груды мусора, где воздух стал густым от запаха гниения, угля, нечистот и сырости.

Узкие, извилистые улицы, скорее, больше похожие на переулки, были покрыты толстым слоем грязи и пыли, перемешанной с окурками, обрывками газет и каким-то хламом. Деревянные дома, покосившиеся и облупленные, теснились друг к другу, словно ища поддержки. Из распахнутых дверей доносились крики, ругань, плач детей, смешанные с приглушенными звуками дешевых музыкальных инструментов. В некоторых местах прямо на улице стояли бочки, из которых поднимался дымок — здесь готовили еду на открытом огне, и от этого запахи смешивались в невыносимый коктейль.

Навстречу нам, из-за угла, вылетела стайка чумазых детей, их лица были покрыты грязью, а одежда — лохмотьями. Они неслись по улице, словно призраки, пытаясь увернуться от моего экипажа. Их смех, звонкий и беззаботный, диссонировал с общей атмосферой уныния, царившей здесь.

Едва карета затормозила возле нужного дома, как на улицы высыпали все обитатели. Тощие, с испитыми лицами, женщины в рваных платьях и платках, мужчины с давно небритыми щеками. Они смотрели на экипаж, меня в кашемировом костюме словно на диковинных зверей. А еще в Саттоне было много цветных.

Дом актера, если это можно было назвать домом, оказался еще более плачевным, чем соседние постройки. Маленький, покосившийся, он угрожал в любой момент развалиться, но держался каким-то чудом на честном слове. Стены, изъеденные гнилью, были покрыты серым налетом, а крыша, местами провалившаяся, была залатанная чем попало — кусками картона, старыми досками, обрывками брезента. Перед домом, на крошечном, заросшем сорняками клочке земли, стоял покосившийся забор, часть которого уже валялась на земле.

Актера я узнал сразу. Как было указано в записке, его звали Калеб Эшфорд. Высокий, худощавый, с прямой осанкой. Его кожа была не белая, как у европейца-альбиноса, а скорее матовая слоновая кость, с едва уловимым теплым, песочным или даже светло-коричневым подтоном. Она кажется удивительно нежной, почти фарфоровой, и на ее фоне резко выделяются сухие, потрескавшиеся губы нежно-розового цвета. Волосы у Калеба — это самые мягкие и шелковистые кудри, которые я когда-либо видел, но цвет их не черный, а самый светлый соломенный блонд, почти белый. Они вьются вокруг его головы пушистым ореолом.

Но самый гипнотический контраст — это его глаза. Глубоко посаженные, они лишены пигмента, и радужка не голубая и не серая, а прозрачно-каряя, с красновато-розовым отсветом изнутри. Он щурится от света, и мне становится ясно, что даже едва проникающий в трущобы свет от солнца режет его невероятно чувствительные глаза. В остальном же — обычные негритянские черты лица. Широкий нос, полные губы, сильный подбородок…

Следом за ним, словно цыплята за наседкой, высыпали его дети — целых семеро, от мала до велика. Старший, мальчик лет двенадцати, был точной копией отца, только с более темными, почти черными волосами. За ним следовали еще две девочки-альбиноски, с такими же красными глазами и белоснежными волосами. Остальные дети были темнее, но их лица, худые и настороженные, выдавали в них единокровную семью. Все они были одеты в поношенную, но чистую одежду, их босые ноги были покрыты пылью. Они с любопытством смотрели на меня, на мою карету.

Последней вышла его жена. Невысокая, с морщинистым лицом, она выглядела гораздо старше своих лет. Ее руки, покрытые мозолями, крепко сжимали младенца, завернутого в ветхое одеяло. Она выглядела изможденной, но в ее глазах читалась готовность защищать своих детей до последней капли крови.

— Мистер Эшфорд? — произнес я, обращаясь к актеру. Мой голос, заставил детей вздрогнуть.

— Это я, сэр, — ответил он, его голос был низким, приятным, и, к моему удивлению, абсолютно без акцента. — Но я не припоминаю, чтобы мы были знакомы. И, честно говоря, не могу понять, что привело столь важного господина к нам в Саттон.

Я удовлетворенно кивнул. Его внешность была именно такой, какой я ее себе представлял — необычной, экзотической, способной приковать к себе взгляды, вызвать вопросы, интригу. Этот человек был идеален для моей роли.

— Меня зовут Итон Уайт. И у меня есть к вам предложение, мистер Эшфорд, — произнес я, стараясь говорить спокойно, но с уверенностью. — Предложение, которое, я уверен, изменит всю вашу жизнь.

Калеб удивленно посмотрел на меня, затем перевел взгляд на свою жену, которая крепче прижала к себе младенца. В его глазах читалось недоверие, смешанное с робкой надеждой.

— Предложение? — переспросил он. — Я не совсем понимаю. Прошу, войдите в наш скромный дом, сэр. Здесь не очень удобно разговаривать.

Я кивнул, и Калеб распахнул дверь, пропуская меня внутрь. Запах внутри был еще более концентрированным, чем на улице — смесь затхлости, несвежей еды и нестираного белья. Комната, куда меня пригласили, была крошечной, темной, с единственным окном, занавешенным рваной тряпкой, которое едва пропускало свет. Пол был деревянный, кое-где провалившийся. В углу стояла шаткая кровать, застеленная старым, серым одеялом, а рядом — несколько самодельных табуретов и стол, на котором лежала пара оловянных тарелок. Очаг, сложенный из камней, был холодным. Это была кричащая бедность и это было мне на руку.

Я сел на один из табуретов, едва выдерживавший мой вес, и посмотрел на Калеба, который стоял передо мной, смущенный и взволнованный. Его жена, присела на краешек кровати, прижимая детей к себе, их глаза были прикованы к нам, словно к представлению.

— Прежде чем я сделаю свое предложение, расскажите мне о себе, мистер Эшфорд, — попросил я, стараясь говорить мягко. — О вашей жизни. Мне интересно, как вы оказались здесь.

Калеб вновь удивленно посмотрел на меня, но затем, глубоко вздохнув, начал свой рассказ. И я был вновь поражен его речью — достаточно чистым английским, с легким, почти неуловимым акцентом, который, скорее, придавал его голосу своеобразное очарование, чем мешал пониманию. Его слова были хорошо подобраны, предложения — грамотно построены. Это был не язык улицы, а язык человека, который либо много читал, либо имел возможность общаться с образованными людьми.

— Я родился в деревне, расположенной недалеко от озера Махали, сэр, — начал он, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он переносился в свои воспоминания. — Моя семья была из племени нгуни. С самого детства моя внешность вызывала у людей суеверия. В деревне меня считали либо проклятым. Родители, опасаясь за мою жизнь, ведь такие дети часто становились жертвами ритуальных убийств, решили бежать.

Он сделал паузу, его глаза наполнились грустью.

— Мы добрались до побережья, до Занзибара, где сумели попасть на американский корабль. Так мы оказались в Нью-Йорке. Я был еще мальчиком, едва мог говорить по-английски. Жизнь у нас очень тяжелая, сэр. Отец работал дворником в порту. Мать шила. Моя внешность, привлекла внимание одного антрепренера. Он увидел во мне не человека, а диковинку, которая могла бы приносить деньги.

Калеб невесело усмехнулся.

— Так я сначала оказался на ярмарке уродов, а потом и на сцене. Сначала в балаганах, потом в мелких театрах. Меня заставляли играть «дикаря», «экзотического принца», «шамана из глубин Африки». Я должен был кричать, бить в бубен, танцевать, произносить бессмысленные фразы на моем родном языке.

— Каком?

— Суахили

— Продолжайте.

— Зрители смеялись, восхищались, но никто не видел во мне актера, человека. Только диковинного зверя.

Он провел рукой по своему необычному лицу.

— Но я учился, сэр. Я слушал, как говорят актеры, как они произносят слова. Я читал книги, которые удавалось достать. Я мечтал о настоящей роли, о том, чтобы люди увидели во мне талант, а не только необычную внешность. Были моменты успеха, когда я получал более серьезные роли в небольших постановках, но они быстро заканчивались. Моя внешность всегда была моим проклятием. Режиссеры боялись брать меня на обычные роли, а на экзотические — предлагали центы, да и не часто случались постановки, где я был ко двору…