Не снисхождение.
Не очередной «шанс».
Силу.
Пусть с ядом.
Пусть с когтями.
Пусть с бездной на дне.
Но силу.
— Что нужно делать? — спросил Дмитрий, и собственный голос уже звучал твёрже.
На этот раз голос не рассмеялся.
Он стал тише.
И от этого — страшнее.
— Для начала перестань врать самому себе, — произнёс он. — Ты не хочешь, чтобы тебя приняли. Ты хочешь, чтобы тебя боялись.
Метка вспыхнула.
В коридоре погасло одно из бра.
Потом второе.
Тень скользнула по стенам, по потолку, по полу — и на миг весь мир вокруг Дмитрия оказался будто затоплен вязкой чёрной водой.
Он слышал только собственное дыхание.
Слишком быстрое.
Слишком жадное.
— Если приму тебя, назад дороги не будет? — прошептал Дмитрий, не узнавая самого себя.
— Назад? — почти нежно переспросил голос. — Мальчик, у тебя никогда не было «назад».
Дмитрий закрыл глаза.
Перед ним снова возникло лицо отца.
«Ничтожество».
Потом лицо Морозова.
Спокойное. Уверенное. Как будто мир уже однажды пытался его сломать — и не смог.
Это бесило сильнее всего.
Почему у него получилось?
Почему у Морозова — этого мусора, этого низкорангового недоразумения — в глазах была сила, которой не было у него, сына Великого дома?
Почему?
Почему?
Почему?!
— Хорошо, — выдохнул Дмитрий после долгой паузы.
Даже дом будто замер.
— Я согласен выслушать, — уже твёрдо сказал он и медленно выпрямился. — Только выслушать. Без клятв. Без служения. Без рабства.
На миг ему почудилось, что тьма в окне улыбнулась.
— Конечно, — ответил голос спокойно и уверенно. — Я никуда не тороплюсь.
Метка на руке медленно остыла.
Свет в бра вернулся.
Коридор снова стал обычным. Тихим. Пустым. Без всяких фигур в отражении.
Но Дмитрий уже знал: пустым он больше не будет никогда.
Он опустил рукав, спрятав метку, и медленно выпрямился.
Сердце билось часто.
Слишком часто.
Но впервые за очень долгое время внутри не было пустоты.
Там было ожидание.
Тёмное.
Голодное.
Живое.
И когда он пошёл дальше по коридору, шаги его звучали уже иначе.
Не как у мальчика, которого сломали.
Как у человека, который решил сломаться сам — в надежде стать чем-то куда более опасным.
Под Псковом утро начиналось с тишины.
Не городской, натянутой и искусственной, а настоящей — с далёким лаем собаки, с хрустом пола под босыми ногами, с запахом сырого дерева и чая, который мать ставила на плиту раньше, чем солнце окончательно поднималось над огородами.
Алексей проснулся ещё до рассвета.
Старая привычка.
Тело, даже после полного восстановления системой, всё равно жило по другим законам. В прошлой жизни он спал чутко, урывками, как человек, которого могут поднять по тревоге в любой момент. За годы это въелось глубже костей.
Он лежал, глядя в потолок, и слушал.
Рядом, на соседней подушке, тихо сопел Глим.
Во сне он выглядел ещё меньше — пушистый комок серебристой шерсти с подёргивающимися ушами и хвостом, который время от времени сам собой дёргался, будто питомцу снилось, что он за кем-то гонится.
Алексей невольно усмехнулся.
Странно.
Ещё неделю назад мысль о том, что рядом кто-то будет спать спокойно, доверчиво, не ожидая удара, показалась бы ему почти нелепой.
Теперь это было реальностью.
Он осторожно сел на кровати. Пружины тихо скрипнули.
Третий глаз Глима приоткрылся первым.
— Уже утро? — сонно пробормотал Глим, не поднимая головы.
— Для нормальных людей ещё нет, — спокойно ответил Алексей, натягивая на себя старую футболку.
Глим приподнялся, зевнул так широко, что стал похож на маленький зубастый котёл, и недовольно дёрнул ухом.
— А для ненормальных? — спросил он, морща нос.
— Для ненормальных уже давно пора вставать, — сухо сказал Алексей и потянулся к двери.
Глим обиженно шмыгнул носом и сполз с подушки.
— Я питомец великого охотника, а не солдат на побудке, — трагично сообщил он, свешивая лапы с края кровати.
— Пока живёшь со мной, разницы никакой, — невозмутимо ответил Алексей.
— Жестокий ты, — пожаловался Глим, но всё равно полез следом.
Алексей усмехнулся, проверил, на месте ли кулон, и двинулся к двери.
Привычка проверять выходы, окна, расстояние до потенциального оружия включалась сама собой. Даже здесь. Даже дома. Особенно дома.
Это раздражало.
Но он не пытался с этим бороться.
Пока рано.
На кухне уже горел свет.
Мать стояла у плиты в старом халате, с небрежно собранными волосами, и переворачивала оладьи. Алексей замер на пороге на секунду — не потому, что увидел что-то необычное, а потому, что именно в этом и была странность.
Обычность.
Тихая кухня.
Запах масла.
Чайник.
Живой человек, который не ждёт от тебя отчёта о потерях, не требует идти в прорыв, не вешает на тебя жизни тысяч людей.
