Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Голос и Хисс мгновенно, как тени, скользнули в «слепую зону» за платяной шкаф. Жестом я приказал им замолчать и, набросив цепочку, приоткрыл дверь на пару дюймов. В щели нарисовалось красное, распаренное лицо Михаила Кагановича.

Галстук его был сбит набок, а амбре дорогого коньяка ударило в нос даже через дверной проем.

— Леня! — загудел он, пытаясь заглянуть внутрь. — Ты чего заперся, как крот? Открывай!

— Михаил Моисеевич? — я изобразил крайнюю степень удивления, но цепочку не снял. — Что-то случилось? Шифровка из Москвы?

— К черту Москву! — он махнул рукой, едва не потеряв равновесие. — Тоска, Леня! Зеленая тоска! Завтра на пароход, опять эта качка, опять эти постные рожи в Кремле… А я? Я, замнаркома, в Нью-Йорке был, а Нью-Йорка не видел!

Он икнул и горестно уперся лбом в косяк.

— Ни в казино не попал, ни на канкан не сходил… Что я, рыжий? В Париже мечтал — не вышло, в Лондоне — работали, как проклятые. Думал, хоть здесь буржуазную жизнь понюхаю… А мы все по заводам да по заводам. Ни разу в жизни так и не увижу ничего! Уеду, и даже рассказать нечего, кроме как про станки.

Он вдруг снова навалился на дверь.

— Пусти, Лень. У тебя, я знаю, виски есть. Выпьем с тобой, как мужики. Ты парень ничего, хоть и наглый.

— Не могу, Михаил Моисеевич, — я твердо держал дверь ногой. — У меня… люди. Совещание.

— Совещание? — Каганович пьяно прищурился. — В одиннадцать ночи? С кем это? С подушкой?

В этот момент в глубине номера скрипнула половица — Голос, видимо, переступил с ноги на ногу. Каганович встрепенулся, и на его лице медленно расплылась сальная, понимающая ухмылка.

— А-а-а… — протянул он, и его маленькие глазки заблестели. — Поня-ятно. «Совещание»… Тс-с-с!

Он приложил палец к губам и подмигнул.

— Молодое дело, нехитрое. Что, местная? Блондиночка? Или негритяночку подцепил для экзотики?

Разубеждать его было глупо и даже опасно. Пусть лучше думает, что я морально разлагаюсь с женщиной, чем узнает, что я вербую резидентов за его спиной.

— Ну… Михаил Моисеевич… Сами понимаете, — я смущенно опустил глаза. — Последняя ночь в Нью-Йорке.

— Во-от! — он назидательно поднял палец. — Молодец! А я тут один кукую…

Вдруг его осенило.

— Слушай! Раз ты занят, то, может, позже? Сбагривай свою кралю, и пойдем! Тут недалеко, на Бродвее, говорят, есть заведения… «Бурлеск» называется. Девки в перьях, музыка! Хоть одним глазком глянем, а? Нельзя же так уезжать, совсем сухими!

Это был выход. Выгулять пьяного начальника, дать ему ощущение «приобщения к пороку», а заодно отвести от номера подальше.

— Хорошо, Михаил Моисеевич, — шепнул я заговорщически. — Дайте мне полчаса. Надо… закончить дела. Привести себя в порядок.

— Полчаса! — обрадовался он. — Договорились. Я тоже пойду, переоденусь в смокинг. Гулять так гулять! Зайду за тобой.

Он, напевая что-то бравурное, качнулся и побрел по коридору к своему номеру. Я захлопнул дверь, запер ее на замок и прислонился к ней спиной, выдыхая.

Из тени вышел Яков Голос. Лицо его было непроницаемым, но уголки губ едва заметно дрожали.

— Так блондиночка или негритяночка, товарищ Брежнев? — невозмутимо уточнил он.

— Кубиночка, — мрачно усмехнулся я. — Знаете что, Яков Наумович… Пожалуй, на сегодня у меня для вас есть еще одно задание.

В голове мгновенно сложилась новая комбинация. Циничная, но необходимая. Каганович был опасен. Сегодня он спьяну лезет обниматься, а завтра с похмелья вспомнит про «сделку века», которую он зарубил, и про то, как я его обошел. Мне нужна была страховка. Крючок.

Быстро подойдя к гостиничному сейфу, я достал «Лейку» — ту самую, уже послужившую нам верой и правдой на различных заводах, — и вставил новую кассету с высокочувствительной пленкой.

— Смена вводной, — тихо сказал я, вкладывая холодную камеру в руку Голоса. — План меняется. Вы идете в вертеп разврата. Следом за нами. Но отдельно. Кстати, а что здесь самое скандальное?

— Коттон-клуб с негритянским джазом, или клуб «Парадайз». Все — на Бродвее. Могу с уверенностью сказать, что бурлеск в Парадайз — самое вульгарное зрелище в мире!

— Отлично. То, что нужно. Сможете сделать там несколько снимков?

Голос, мгновенно переключившись в режим «тень», кивнул.

— Задача?

— Компромат, — жестко бросил я. — Наш «клиент» сейчас окончательно наберется. Полезет к девицам, начнутся пляски на столе, фонтаны шампанского и все такое. Мне нужны кадры. Четкие, узнаваемые. Лицо товарища замнаркома в окружении, так сказать, гримас капитализма. Чтобы было видно, как глубоко советский руководитель погрузился в изучение буржуазного быта.

— Снимать всех? — уточнил Голос. — Вас, ваших инженеров?

— Ни в коем случае! — отрезал я. — Меня там не будет — я вместе с Элджером поеду на симпозиум В кадре должен быть только он. Один. Или с девочками. Моих ребят не трогать, они там по приказу, как понятые. Мне нужно, чтобы на снимках он выглядел одиноким развратником, позорящим партию. Понятно?

— Предельно.

— Пленку не проявлять. Передадите мне кассету перед отплытием. Всё, действуйте. А вы, мистер Хисс, следуйте за нашей машиной. Подхватите меня от клуба.

Едва за Голосом закрылась дверь, я схватил телефон.

— Устинов! Подъем! Буди Грачева и Артема. Срочный сбор в моем номере. Форма одежды — парадная. Пиджаки, галстуки.

Через пять минут сонная «молодая гвардия» стояла у меня в номере, потирая глаза и пытаясь понять, не началась ли война.

— Отставить спать, — скомандовал я. — У нас боевая задача особой важности. Обеспечение безопасности руководства. Товарищ Каганович желает ознакомиться с ночной культурой Нью-Йорка.

Грачев присвистнул.

— Ого. И куда мы? В библиотеку?

— В кабаре, — мрачно ответил я. — Ваша задача — быть рядом, пить мало, смотреть в оба, чтобы он не натворил глупостей международного масштаба. И, главное, создавать массовку. Я пойду с вами, но… ненадолго. У меня есть другое дело. Но Михаил Моисеевич этого знать не должен. Вы меня прикрываете. Ясно?

— Так точно, — вздохнул Устинов, поправляя галстук. — Няньки для наркома. Мечта, а не работа.

В холле Каганович уже ждал нас. Он был великолепен в своем безобразии: смокинг, взятый явно напрокат и трещащий по швам на его мощной груди, лакированные штиблеты и сигара в зубах. Он уже успел «добавить» и покачивался на пятках, излучая агрессивное веселье.

— Ну что, орлы! — ревел он на весь вестибюль, пугая ночных портье. — Готовы к штурму? Леня, куда ведешь? Где тут у них самое пекло?

Я вышел вперед.

— Михаил Моисеевич, предлагаю «Коттон-клуб» в Гарлеме. Самое модное место. Лучший джаз в мире, Дюк Эллингтон…

Лицо Кагановича скривилось, как от зубной боли.

— Джаз? Эту… негритянскую какофонию? Нет! Терпеть не могу. Дудят в уши, и одни черные вокруг. Мне нужно… красиво! Чтобы перья, ножки, канкан! Как в Париже, только по-американски. «Бурлеск» давай!

— Тогда — «Парадайз», — предложил я. — Ресторан-кабаре на Бродвее. Там шоу Зигфельда, девушки, и все такое. Самое дорогое место в городе.

— Во! — он поднял палец. — «Парадайз»! Рай! Нам туда! По машинам!

Мы загрузились в два такси. Каганович, по-царски развалившись на заднем сиденье первой машины, сразу начал учить водителя жизни на смеси русского и матерного.

Ночной Бродвей встретил нас стеной огня и света. Это было зрелище одновременно величественное и вульгарное — не каждый день увидишь улицу, на который сжигалось электричества больше, чем в ином европейском городе.

Такси рывками, продираясь сквозь поток желтых кэбов, подползло к сверкающему входу в «Paradise Restaurant». Над тротуаром нависала гигантская, в три этажа, неоновая вывеска. Алые и золотые трубки сплетались в пальмы и райских птиц, заливая мокрый асфальт дрожащим, химическим светом.

Вход был оформлен как портал в другое измерение: стены облицованы черным мрамором и множеством зеркал, создававших иллюзию бесконечного коридора. У вращающихся дверей стоял швейцар — негр-гигант в ливрее стстоль яркого небесно-голубого цвета и с таким количеством золотых позументов, что любой гусарский генерал удавился бы от зависти. Кроме чисто представительской роли, он еще исполнял обязанности фейсконтроля, отсекая достойных от недостойных.