Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Лео Сцилард говорит мне о цепной реакции… Но энергетический выход ничтожен. Пока это только красивая теория на доске.

— Теория становится практикой, когда в нее вливают миллиарды, профессор. Гитлер вольет.

И тут я решил зайти с козырей, используя заготовку про «ответственность».

— Но есть и другой аспект. Моральный. Мы, ученые и инженеры, привыкли думать, что наше дело — открыть истину, а как её использовать — решат политики. Это роковое заблуждение.

Эйнштейн поднял на меня глаза.

— Политики… — горько усмехнулся он. — Они мыслят сроками от выборов до выборов. У них горизонт — четыре года. А у физики — вечность.

— Именно! — подхватил я. — В этом и ужас. Представьте, что вы нашли способ зажечь на Земле маленькое Солнце. Кому вы отдадите кнопку? Рузвельту? Сталину? Чемберлену?

Я понизил голос до шепота.

— Они — дети, Альберт. Жестокие, амбициозные дети, играющие в песочнице геополитики. Если дать им в руки спички такой силы, они сожгут наш общий дом. Не со зла — от страха или глупости. Монополия на такое оружие в руках одной нации — любой нации! — это путь к тирании. Мир удержится на краю, только если у этой силы будет противовес.

Маргарита смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она понимала: я сейчас вербую гения не в агенты НКВД, а в союзники по спасению мира.

— Противовес… — медленно повторил Эйнштейн. — Вы говорите страшные вещи. Но… логичные.

— Я не прошу вас работать на СССР, профессор. Я не прошу формул. Я прошу вас быть Часовым.

Я положил руку на край рояля.

— Вы — центр огромной научной среды. К вам стекаются письма от Бора, от Планка, от всех, кто бежал. Полагаю, вы первым узнаете плохие новости. — Если вы узнаете, что где-то начались эксперименты с ураном, с разделением изотопов… Если вы почувствуете опасность — не молчите. Передайте весточку. Через Маргариту Ивановну. Она знает, как связаться со мной. Мы должны знать, откуда приходит гроза.

Эйнштейн перевел взгляд со мной на Коненкову. В глазах читалась сложная ситуация: его требовательность к этой женщине, страх перед нацизмом и нежелание марать руки в шпионских играх. Но логика ученого и страх гуманиста перевесили.

Эйнштейн вздохнул. Плечи его опустились.

— Хорошо, мистер Брежнев. Я не собираюсь делать бомбу. Но я не буду спокойно смотреть, как это делают другие. И если я увижу, что тень становится слишком густой… я напишу Марго. Обещаю. Никто не должен получить абсолютную силу в одиночку.

— Отлично. Это все, о чем я прошу.

— И запомните, молодой человек, — вдруг сказал он, глядя мне прямо в душу своим пронзительным взглядом. — Истина не имеет флага. У электрона нет партийного билета. Если мы, ученые, не сохраним солидарность умов поверх границ, политики нас уничтожат поодиночке.

— Солидарность умов, — повторил я. — Я запомню. Да, и вот еще что: обратите внимание американской общественности на прибор под названием «педоскоп». Это рентгеновский аппарат, применяемый для просвечивания стопы при примерке обуви. Крайне опасная вещь! Злоупотребление рентгеновским излучением влечет серьезное, неизлечимое заболевание. Саркома! Советские ученые установили это достоверно!

— Вот как? — изумился Эйнштейн. — Это новость для меня… Непременно инициирую нужные исследования!

В этот момент к нам направился распорядитель вечера. Маргарита мгновенно сменила маску, снова став светской львицей.

— Нам пора, Леонид Ильич. Альберт сейчас будет играть Моцарта.

Я поклонился и растворился в толпе. Дело было сделано. Однажды авторитет Эйнштейна позволит нам влиять на физиков, задействованных в ядерном проекте, чтобы они поделились с нами самыми важными сведениями.

И это здорово нам поможет.

Глава 8

Теплоход «Сибирь» входил в ленинградский порт медленно, словно нехотя возвращаясь из «свободного плавания» в родную гавань. Июльское солнце заливало палубу, чайки орали так, будто делили рынок, а ветер с залива пах не угольной гарью и жареным мясом, как в Чикаго, а мокрым гранитом, водорослями, соленым ветром и немного — мазутом. Запах дома…

Опершись на леер, я скользил взглядом по приближающемуся лесу портовых кранов. За спиной остались два месяца бешеной гонки: океан, Америка, переговоры до хрипоты, интриги, «Лейки», вокзалы… Сейчас, глядя на шпиль Петропавловки, пронзающий бледное северное небо, удалось, наконец, почувствовать странную смесь облегчения и тревоги. Там, за кормой, остались блеск и нищета капитализма с их прямолинейной логикой: есть деньги — ты король, нет — спишь в парке, укрывшись газетой. Здесь же правила игры были иными, и ставки в них — куда выше долларов.

Трап с грохотом коснулся причала. Внизу, среди встречающих, не было ни цветов, ни оркестра — приезд не афишировался. Зато взгляд сразу выхватил крепкую, коренастую фигуру в сером плаще, стоявшую чуть поодаль от основной толпы. Смуглое лицо, цепкий взгляд черных глаз, спокойная уверенность хищника. Увидев меня, он слегка кивнул, и сразу отошел в сторону, к неброской черной машине.

Аккуратно миновав группы встречавших, я подошел к нему.

— Хаджи-Умар Мамсуров! — представился он. — Вам привет от Яна Карловича!

— Брежнев, Леонид Ильич! — назвался и я, хотя грушник, конечно, и так знал, кто я такой.

— С прибытием, товарищ Брежнев, — он пожал мне руку коротко и жестко, без лишних трясений. — Как добрались? Не укачало?

— Нормально, Хаджи. Балтика летом спокойная.

— Куда ваз отвезти?

— На Кировский завод. Дорогой и поговорим. Только подождите немного — мне надо уточнить в порту про один груз…

Оставив Мамсурова у служебной «Эмки», я направился в приземистое кирпичное здание портовой конторы. Внутри пахло пылью, сургучом и крепким чаем. За деревянной перегородкой, щелкая костяшками счетов, сидел пожилой диспетчер с обвислыми, как у Горького, усами.

— Товарищ начальник, — я положил перед ним на стойку папку с документами. — Груз с теплохода «Сибирь». Ящик с маркировкой «Амторга». Получатель — Управление Делами ЦК, Москва.

Диспетчер, который сначала хотел было буркнуть что-то про «обеденный перерыв», увидев «шапку» на бланке и мою красную книжицу, мгновенно подобрался.

— Вижу, товарищ Брежнев. Автомобиль?

— Опытный образец техники. Груз особой важности и хрупкости. Мне нужно, чтобы этот ящик сегодня же прицепили к вечернему товарному на Москву. Отдельная платформа или крытый вагон. Пломбы проверить лично. В Москве встретит гараж ЦК. Справитесь?

— Обижаете, — диспетчер уже размашисто писал что-то в журнале. — Пойдет «малой скоростью», но без сортировок, прямиком до Москвы-Товарной. Оформим как спецгруз.

— Спасибо. Головой за него отвечаете. Там внутри — будущее нашего автопрома.

Получив корешок квитанции, я вышел на улицу. Вопрос с доставкой был закрыт: «Студебеккер» с драгоценной начинкой внутри поедет в столицу под надежным присмотром железнодорожников.

Мамсуров ждал меня у машины, попыхивая папиросой.

— Решили? — коротко спросил он, выбрасывая окурок.

— Все в порядке. Едет в Москву.

Пока шли к служебной машине, я задал главный вопрос.

— Что в городе? Как Сергей Миронович?

— Киров? — Мамсуров чуть прищурился. — Жив-здоров. Энергии — через край. Готовится к пленуму, мотается по заводам. В общем, все спокойно. Пока.

Слово «пока» резануло слух.

— Понятно. Что в Москве?

Мамсуров остановился у черной «Эмки».

— В Москве перемены, Леонид Ильич. И не самые веселые. Пока вы океан покоряли, Менжинский умер.

— Когда?

— Десятого мая. Сердце, говорят.

В ответ я понимающе кивнул. Это было ожидаемо. Здоровье Вячеслава Рудольфовича давно не оставляло надежд на благополучный исход. Но следующая новость заставила меня напрячься.

— И главное, — Мамсуров остановил машину у проходной Кировского завода. Но выходить мы не спешили: разговор еще не был окончен. — Три дня назад, десятого июля, вышло постановление ЦИК. ОГПУ упразднено.