Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Вокруг кипела жизнь, которой не касалась Депрессия. Из длинных «Паккардов» и «Дюзенбергов» выходили мужчины в смокингах — кто-то с породистыми лицами банкиров, кто-то с челюстями боксеров, — и женщины, утопающие в белоснежных песцовых манто. Воздух пах смесью выхлопных газов, дорогих сигар и тяжелых духов «Герлен».

Из распахнутых дверей, каждый раз, когда швейцар пропускал гостей, на улицу вырывались клубы табачного дыма и синкопированный ритм джаз-банда, от которого вибрировала мостовая.

Каганович, увидев это великолепие, даже притих на секунду, ошеломленный. Для него, привыкшего к кумачу и фанере агитплощадок, этот храм буржуазного гедонизма был ударом по всем чувствам сразу.

— Вот это размах… — выдохнул он, поправляя сбившуюся бабочку. — Живут, буржуи! Ну, идем

Мы высыпали на тротуар. Каганович, увидев афишу с полуобнаженными красотками в страусиных перьях, довольно крякнул и, подхватив под локти Устинова и Артема, двинулся ко входу, как ледокол.

— Вперед, молодежь! За Родину, за Сталина, и за красивых баб!

Я задержался у дверцы такси. Голос, неприметный в своей серой шляпе, уже мелькнул в толпе у входа и растворился внутри. Капкан захлопнулся.

— Виталий, — я придержал Грачева за рукав. — Идите. Закажите ему всё, что он захочет. И, ради бога, следите, чтобы он не начал петь «Интернационал» на столе.

— А вы, Леонид Ильич? — Грачев посмотрел на меня с тревогой.

Я глянул на часы. Половина двенадцатого. Эйнштейн ждал меня к полуночи в своем скромном доме в Принстоне, куда меня должна была отвезти специальная машина, уже ждавшая за углом.

— А я… я забыл портмоне в отеле, — громко, чтобы слышал обернувшийся Каганович, сказал я. — Идите, занимайте столик! Я мигом! Туда и обратно!

— Давай, Ленька, не тяни! — гаркнул Каганович, уже исчезая в сияющем чреве ресторана. — Без тебя начнем!

Грачев кивнул и побежал догонять начальство, ну а я остался один на тротуаре. Улыбка сползла с моего лица. Развернувшись, я быстрыми шагами направился за угол, к неприметному черному «Бьюику», где меня ждала встреча с человеком, открывшим тайну Вселенной.

Подойдя, сел на заднее сиденье. Элджер Хисс, сидевший за рулем, бросил на меня быстрый взгляд через зеркало заднего вида. Машина плавно тронулась, вливаясь в поток.

— Вы оставили своего шефа одного в логове капиталистического порока? — с тонкой, интеллигентной усмешкой спросил он. — Это смелый шаг, мистер Брежнев.

— Моему шефу нужно выпустить пар, а нам нужно спасать мир, Элджер, — серьезно ответил я. — И я не шучу.

Лицо Хисса стало серьезным.

— Я понимаю ваш интерес к технике, сэр. Авиация, моторы… Но Эйнштейн? Он теоретик. Он витает в облаках искривленного пространства. Какая от него практическая польза для Советского Союза?

— Пока — никакой, — я подался вперед, положив руки на спинку переднего сиденья. — Но вы, Элджер, должны смотреть дальше газетных заголовков. Физика сейчас стоит на пороге открытия, по сравнению с которым вся наша индустрия — детские игрушки.

Я понизил голос, хотя в машине нас было только трое (рядом с Хиссом сидел молчаливый Голос).

— Внутри атома скрыта энергия, способная сжечь город за одну секунду. Или дать свет всему человечеству. Ключ к этой силе ищут сейчас в Берлине, в Риме и здесь, в Нью-Йорке. И тот, кто найдет его первым, станет властелином мира.

Хисс молчал, переваривая услышанное. Для 1934 года это звучало как научная фантастика, но мой тон заставил его поверить.

— Поэтому, Элджер, — продолжил я, — ваша задача на будущее — не дипломаты и не сенаторы. Ваша главная цель — физики. Оппенгеймер, Лоуренс, Ферми. Вы должны стать их тенью. Вы должны знать, о чем они шепчутся в курилках и какие заказы отправляют на заводы. Если они начнут заказывать уран или графит тоннами — вы должны сообщить нам раньше, чем об этом узнает президент Рузвельт.

— Я понял, — тихо ответил Хисс. Его пальцы крепче сжали руль. — Это уже не политика. Это история.

— Именно. А теперь — к Колумбийскому университету. И побыстрее

Мы оставили позади сверкающий бедлам Бродвея и устремилось на север, в район Морнингсайд-Хайтс. Пейзаж за окном менялся: на месте кричащих неоновых вывесок появились строгие готические силуэты университетских корпусов и темная зелень парков. Мы подъехали к значительному зданию факультетского клуба Колумбийского университета.

Здесь, в высоких залах с дубовыми панелями, царила совсем другая Америка. Не Америка джаза и виски, а Америка интеллекта и «старых денег». Швейцар на входе, увидев Хисса, почтительно распахнул дверь.

Внутри гудел сдержанный человеческий улей. Мужчины во фраках и профессорских мантиях, дамы в вечерних туалетах, звон хрусталя, приглушенный смех. Это был прощальный прием в честь окончания академических семестров, на котором были представлены результаты научной мысли Восточного побережья.

Взяв бокал с шампанским у проходящего официанта, я начал пробираться сквозь толпу, сканируя зал. Мне не пришлось долго искать.

В центре большого зала, у рояля, образовался своеобразный водоворот. Люди тянулись туда, как будто железные опилки к магниту. В эпицентре этого внимания стоял Альберт Эйнштейн. Он выглядел точно так же, как на фотографиях, и одновременно совершенно иначе. Растрепанная седая шевелюра, немного мешковатый, потертый костюм, который на любом другом смотрел бы нелепо, а на нем казался мантией мудреца. В его больших темных глазах была грусть и усталая ирония. Его плотно обступили меценаты и репортеры, засыпая вопросы, от которых он явно хотел сбежать.

А рядом с ним, как сияющая звезда рядом со старой планетой, стояла Маргарита Коненкова.

Она была ослепительна. В длинном шелковом платье цвета старого золота, обнажающем красивые плечи, она казалась королевой этого вечера. Она держала Эйнштейна за руку — жестом собственным и одновременно оберегающим, словно защищая его от напора толпы.

Ее присутствие здесь, в этом закрытом клубе для избранных, на первый взгляд кажется странным, но только взглядом непосвященных. Для нью-йоркского же бомонда их тандем давно стал привычной, хоть и интригующей деталью пейзажа. Официальная версия была превосходной: Сергей Коненков лепит бюст великого физика, работа идет с трудом, а Маргарита, как верная помощница мужа и близкий друг семьи Эйнштейнов, приводит профессора, помогая ему преодолеть языковой барьер и стеснительность.

Но я, глядя на то, как она хозяйским жестом поправляет лацкан своего пиджака, понял совершенно ясно, что их связывает нечто много большее чем любовь к искусству.

Заметив меня, она тут же сделала приглашающий жест рукой в длинной лайковой перчатке.

— Альберт, позволь представить тебе того самого русского инженера. Мистер Брежнев. Человек, который разбирается в науке, а не только бездумно повторяет партийные лозунги.

— Человек, который разбирается в науке — редкий вид, — Эйнштейн мягко улыбнулся и протянул мне теплую ладонь. — Марго сказала, вы хотите поговорить о будущем? Надеюсь, не о курсе доллара?

— Об энергии, профессор, — я пожал его руку, стараясь не сдавить ее сильнее, чем может выдержать ученый. — О той энергии, которая может стать оружием.

Лицо ученого мгновенно помрачнело. Игривость исчезла.

— Вы из России. Вы строите новый мир. Неужели вам мало танков? Вы тоже хотите запрячь атом?

— Мы вынуждены, — твердо ответил я. — Профессор, вы видите, что происходит в Европе. Немецкая физика — лучшая в мире. Гейзенберг, Ган, Вайцзеккер… они остались там. Сейчас они служат нацизму.

Я сделал шаг ближе, вторгаясь в его личное пространство.

— Я инженер, не теоретик. Но я знаю: наука ускоряется. Десять лет назад полет через океан был фантастикой, сегодня я здесь. Расщепление ядра кажется невозможным сегодня, но завтра… Если нацисты найдут способ высвободить эту силу первыми, они сожгут Лондон, Париж и Москву. И никто их не остановит.

Эйнштейн снял очки и начал протирать их, его руки слегка дрожали.