Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Семен Александрович, что это? — мой палец ткнул в трансмиссионные кишки Т-28.

— Это, Леонид Ильич, «Т-29». Вариант среднего танка с колесно-гусеничным движителем!

— Мы же, кажется, похоронили эту идею? Решили ведь: на наших танках — только гусеницы! Зачем тратить народные деньги на этот невменяемый гибрид?

Гинзбург тяжело вздохнул и бросил ветошь в ящик.

— А вы директиву УММ от пятнадцатого мая читали?

— Нет, не читал. Я в Америке был.

— Ну вот, там ответы на все ваши вопросы. «Возобновить», «ускорить»…

— Но почему? Кто продавил? Ворошилов?

— Да, Климент Ефимович, — кивнул конструктор. — И знаете, Леонид Ильич… у него были очень веские аргументы. Можно сказать — железные.

Гинзбург поманил меня рукой.

— Идемте. Кое-что покажу. А то вы там, в Америках, по небу летали, а мы тут по земле ползали. Причем — оченьнедалеко!

Мы прошли в угол цеха, к верстаку ОТК. Там, на листе железа, были разложены металлические цилиндры — пальцы траков. Десятка два. И каждый из них представлял собой жалкое зрелище. Одни были согнуты буквой «Г», другие — лопнувшие пополам, с рваными, зернистыми краями излома.

— Узнаете? — спросил Гинзбург. — Это пальцы гусеничных траков танка Т-28М, того самого, со снятыми пулеметными башнями и увеличенным лобовым бронированием. Вот такая картина!

С громким стуком он бросил один обломок обратно на лист.

— Вы подсказали идею лить траки из стали Гадфильда. Прекрасная сталь! Высокомарганцовистая, наклепывается при ударе, износа ей нет. Траки — вечные. Но в паре трения «трак-палец» кто-то же должен умирать!

Конструктор снял очки и начал протирать их, щурясь.

— Трак из стали Гадфильда твердый, как алмаз. Если ставим обычный палец из стали «45» — трак перепиливает его за сто километров. Гусеница рвется. Если пытаемся закалить палец в печи, чтобы он был твердым — он становится хрупким, как стекло.

Он указал на лопнувшие образцы.

— Вот, полюбуйтесь. Мы их калили, обеспечили твердость. Но ударных нагрузок среднего танка они не держат. Летят к чертовой матери на первом же камне.

Гинзбург с укором посмотрел на срез сломанных гусеничных пальцев.

— И вот картина маслом: новый опытный танк выходит на полигон. Проходит пятьдесят верст — и встает. Гусеница слетела. Экипаж в мыле, натягивает траки. Через десять верст — снова разрыв. Ворошилов посмотрел на это и сказал: «Вы что, хотите, чтобы в бою наши танки стояли мишенями? Если гусеница — дерьмо, дайте мне колеса! На колесах он хоть из-под огня уйдет!».

Вот оно что. Круг замкнулся. Военные требовали колесно-гусеничный ход не от хорошей жизни, а от отчаяния. Они просто не верили в надежность гусениц. И имели на то основания.

Взяв в руки обломок пальца, я вгляделся в скол. Виднелось крупное зерно. Классический сквозной перекал. Металл стал твердым, но потерял вязкость. А если оставить его мягким — его сожрет трак.

Тупик? Для тридцатых годов — да. Но не для меня.

Подумав об этом, я невольно улыбнулся. Гинзбург посмотрел с опаской, решив, видимо, что руководитель его тронулся умом.

— Семен Александрович, — тихо произнес я. — А если у нас будет «палец», твердый снаружи, как стекло, но мягкий и вязкий внутри, как сыромятина? Палец, который не сможет перепилить сталь Гадфильда, но который не лопнет даже под кувалдой?

— Сказки, — буркнул он. — Цементация? Долго и дорого. От долгого нагрева пальцы ведет, теряется геометрия. Азотирование? То же самое, да еще и слой тонкий. Мы всё пробовали!

— Нет, не сказки. Самая что ни на есть реальная реальность!

Достав из кармана блокнот, я вырвал листок и быстро набросал схему: кольцевой индуктор и деталь внутри.

— А я, знаете ли, привез из Америки новую технологию. «TOCCO» называется. Закалка токами высокой частоты. Мы нагреваем только поверхность, на глубину в полтора-два миллиметра. За три секунды. И тут же охлаждаем. Середина детали даже нагреться не умеет, она остается вязкой и прочной. А сверху образуется броня.

Глаза Гинзбурга расширились. Как инженер, он мгновенно оценил изящество решения.

— Поверхностная закалка током… — прошептал он. — Без печи?

— Без печи. Прямо в потоке конвейера!

Хлопнув изумленного Гинзбурга по плечу, я продолжил:

— Слушайте мой приказ, Семен Александрович. Прекращайте истерику с колесами. Продолжайте работу над чисто гусеничным танком. Т-29… ну, пусть дособирают этот экземляр для кунсткамеры, раз уж начали. Но серию я остановлю.

— А пальцы? — А пальцы беру на себя. Груз из Чикаго уже в пути. Перенаправлю эшелон лично. Комплекты генераторов ТВЧ, которые везли для автопрома, поедут к вам, в Ленинград. Первые установки смонтируем прямо здесь, в инструментальном цехе.

Взгляд мой снова упал на монструозную трансмиссию Т-29.

— Через две недели мы дадим Ворошилову и всем нашим танкистам такие пальцы, что они сами забудут про колеса, как страшный сон. Установки для закалки ТВЧ уже в порту. Надо найти их и привезти на завод. Придется адаптировать под нашу электросеть, но это, я думаю, пустяки.

Гинзбург заметно повеселел. Моя уверенность передалась и ему.

— Короче — монтируйте оборудование, готовьте оснастку, товарищ главный конструктор, и начинайте революцию в термообработке! А мне, если можно, выделите машину. Спешу на вокзал!

«Красная стрела» несла меня в Москву сквозь ночную мглу, отстукивая колесами ритм успокоения. Ленинград с его свинцовой Невой, интригами НКВД, прослушкой в стене и лопнувшими танковыми пальцами остался позади.

На накрахмаленной простыне в мягком вагоне лежал я, глядя в темное окно и чувствуя, как уходит напряжение, сковывавшее плечи еще с Чикаго. Дело сделано. Ловушка на Николаева поставлена. Завод № 185 получит технологию и больше не будет гнать брак. Наступила долгожданная тишина.

С вокзала первым делом отбил я телеграмму домой: «Встречай. Еду. Целую». А потом направился к служебной машине, которая уже ждала у перрона.

Москва встретила июльской жарой и запахом плавящегося асфальта. Город строился, шумел, жил взахлеб, и после чопорной Европы и хищной Америки он казался особенно родным.

Дверь квартиры открыла мама. Наталия Денисовна всплеснула руками, охая и причитая, а из глубины коридора уже бежала Лида.

— Лёня! — она бросилась мне на шею, принеся с собой аромат молока и домашнего уюта. — Живой! Вернулся!

Обнял ее, чувствуя, как она похудела за эти месяцы. В глазах жены стояли слезы, но это были счастливые слезы.

— Ну все, все, — шептал я, гладя ее по волосам. — Командировка кончилась. И других не будет!

Мы прошли в комнату. В кроватке возилась Галочка. Она выросла невероятно. Это был уже не тот крохотный сверток, который я оставил зимой, а настоящий человек с пухлыми щеками и серьезным взглядом.

— Зубки режутся, капризничает… — пожаловалась Лида, но тут же улыбнулась. — А ты… ты правда приехал навсегда?

— Правда. И не с пустыми руками.

Водрузил на стол пухлый чемодан, щелкнул замками.

— В Нью-Йорке, — начал я рассказывать, доставая шуршащие свертки, — набрел на один магазинчик. М вот, не удержался.

Первым делом я развернул бумагу. На свет появилось теплое кашемировое пальтишко и несколько нарядных платьев — таких ярких, какие у нас можно было найти только в закрытых распределителях, и то — не для всех.

— Какая прелесть… — ахнула мама, трогая мягкую ткань.

— А вот посмотрите-ка на это!

Затем я достал коробку с обувью. Маленькие, почти кукольные туфельки и ботиночки. Помнил я тот укол щемящей нежности, который испытал в магазине, выбирая их. Лида прижала туфельки к груди.

— Лёня… Они же чудесные. Только вот размер…

— Это ничего. Дорастет. — усмехнулся я. — Но это еще не всё. Главный сюрприз в чемодан не влез.

— Что? — загорелись глаза у жены.

— Коляска. Американская. Хромированная, на рессорах. Она едет в специальном вагоне. Через пару дней, наверно, прибудет. Будешь гулять по бульварам как королева. Ни у кого в Москве такой нет. Пока нет.