Сердце шторма (СИ) - Фламмер Нат

— Хотите сказать, что дивы умеют любить, просто понимают любовь по-своему?

— Чувствуют по-своему. Понимать и нам, и вам нужно правильно. Только так можно найти истину и сделать осознанный выбор.

«Любовь — это выбор», «подобную силу нельзя подчинить, можно только принять величие и попытаться понять, прежде искренне…» полюбив!

— Ментор, почему у меня такое чувство, что все эти годы, вы не просто показывали мне, как найти свою суть, но учили любить?

— Потому что однажды я увидел, что вы можете научиться.

Это нужно было обдумать. Вера обхватила себя за плечи, ежась от ночного холода. Мысли в голове скакали хаотичными всполохами. Образы и лица, чужие слова и судьбы. Друзья, влюбленные… сказки и истории, принцессы и драконы. Чтобы хоть как-то сконцентрироваться, Вера зацепилась за очередное всплывшее лицо и повернулась к Педру.

— Ментор, вы же вращаетесь в самых высших кругах?

— Да.

— Раз уж говорим о любви, разрешите спросить?

Он кивнул.

— Что произошло между Александром и Софьей?

— В каком смысле?

— Ну… я помню тот Новый год, когда они гостили в поместье вдвоем, они казались счастливыми.

— Возможно, не казались, а были таковыми. Это были хорошие дни, даже я остался доволен, несмотря на то количество снега, которым вы меня закидали.

— Тогда почему велено об этом не вспоминать?

— Так тайна же. Императрица болела, а не разгуливала по вашему парку под руку с самым ужасающим существом.

— У них тоже не было шанса?

— Шанса на что?

— На любовь?

Бештафера задумался. Было видно, что он не просто подбирает слова, а сам пытается что-то осмыслить. Наконец Педру посмотрел Вере в глаза.

— Был. Если мы говорим о настоящей любви. И я даже склонен думать, что Александр использовал этот шанс.

Вера округлила глаза.

— Да ладно?! — она перешла на шепот. — Ничего же не было. Ну потрепала она его по щекам, собакой не считается! А роман они бы не смогли скрыть. Вообще никак.

— Именно. Вы уже изучили юриспруденцию и современное право, а я немало вложил в вас общих представлений об устройстве этого мира. Представьте, что было бы, узнай мир, что русская императрица близка с императором Пустоши?

— Ее бы сразу сместили. Слишком большой риск захвата монарха. Софья бы потеряла все: авторитет, корону, страну… А дальше снежный ком…

— Верно. Чем выше положение и влияние, тем большую цену приходится платить за их сохранение. Иногда невозможную, болезненную цену отказа от собственных желаний, соблюдения рамок и добровольного ношения оков.

— Тогда о каком шансе на любовь вы говорите, если был только путь отступления? Он же просто… ушел?

— И это была любовь… и есть… реализованная единственно возможным способом…

— Реализованная? Они в разных мирах!

— Вы все еще мыслите по-человечески эмоционально, моя дорогая сеньора. Посмотрите, к чему привело желание просто быть рядом. К нескольким сломанным судьбам, и еще неизвестно, что будет, когда Академии узнают об этом. А ведь это просто студентка и рядовой фамильяр… а вы предлагаете подобную авантюру императрице и императору? Еще раз: погубить жизнь любимого человека — это любовь или несколько иная страсть? В каком из проявлений истинная суть любви для этой ситуации?

— Суть… вы сказали проявлений семь. Но назвали шесть. Какой последний вид?

— Когда я давал вам простые ответы? — хитро улыбнулся Педру. — Вы умница, сеньора. Думайте. И поймете сами, тем более я прямо указал вам, где искать.

— Вы невыносимы.

— Зато любим.

Он хитро прищурился, но Вера только отвела взгляд.

— Выходит, старые книги правы, нам не сойтись на этой дороге? Ваша любовь — жесткий для нас инстинкт, наша — ненужные вам эмоции.

— Все несколько сложнее, — вздохнул ментор. — Дело не в жестокости и ненужности, а в восприятии. Людям свойственно ожидать ответную любовь именно в том виде, в котором они ее дают. На дружбу вы хотите видеть искреннюю дружбу. На наставничество — преданность ученика или опору наставника, на страсть — ответное желание. И знаете… для умного бештаферы нет никакой сложности дать ожидаемое. Стать другом, учителем… и в это даже можно поверить. Но если речь зайдет о романтике, если вы захотите видеть дива любовником… — он сделал выразительную паузу, и тишина заставила Веру поднять голову и посмотреть в глаза бештафере, поймав неожиданно печальный взгляд. — Я могу быть любовником, и весьма искусным, и при наличии силы и связи найду в близости не меньше удовольствия, чем человек. Могу быть последним романтиком. И поначалу вы будете в это верить. Но если у вас есть хотя бы капля мозгов, чтобы не забыть, бештафера — не человек, в вашем сознании все больше и больше будет нарастать диссонанс. Вы начнете замечать, что там, где вами движет чувство и желание, с моей стороны только расчет и маски. Перестанете принимать эту обоюдную игру, потребуете искренности, а увидев ее, назовете меня бесчувственным и жестоким циником, отказываясь верить, что по любви можно давать без ожиданий и действовать в том, что тебе безразлично. Вы не сможете смириться с этой разностью и сами сделаете себя несчастной, но обвините в этом меня.

Снова повисла пауза. Они стояли в шаге друг от друга. Вера не решалась отвести взгляд, словно боялась потерять это странное неуловимое мгновение, когда стало совершенно очевидно, что от безразличной академической лекции не осталось ничего. Только шаг, один ничтожный шаг, который так хотелось сделать вопреки чужому многовековому опыту, строгой отповеди и собственному разуму.

Словно прочитав ее мысли, Педру покачал головой и повторил:

— Вы сами сделаете себя несчастной. Так есть ли смысл начинать что-то столь обреченное?

— Саудаде…

— Да… — на его лицо вернулась улыбка, не ехидная менторская, а какая-то совершенно иная, почти уязвимая и нежная. — Если в этом мире и есть что-то вечное, так это мои саудаде…

Педру протянул руку и коснулся пальцами бантика за Вериным ухом. Она склонила голову, прижимаясь щекой к его ладони.

— С вами трудно спорить, ментор, вы, как назло, всегда оказываетесь правы.

Рука ментора начала ускользать от ее лица, пальцы на миг коснулись подбородка, и Вера потянулась за ними, продлевая прикосновение, подняла голову, словно подставляясь под соленый морской ветер, такой далекий и желанный, всегда отзывающийся холодным порывом на тревожный шум прибоя.

— И все-таки…

Не было понятно, кто сделал этот последний шаг, но Педру склонился над Верой, окутывая своей силой, одновременно успокаивающей, но заставляющей сердце биться сильнее…

— И все-таки вам не следует ночью гулять по крышам, — раздался звонкий голос.

Вера вздрогнула, а Педру шумно выдохнул и, подавив раздраженное рычание, медленно повернулся к Диане.

— Ай-яй-яй, Верочка, ну что же вы творите?

Вера зажмурилась и уронила голову на плечо ментору. «Забери меня отсюда, умоляю». Педру мягко отстранил ее от себя, на секунду крепко сжав плечи. «Если бы я мог…», — послышалось ей в очередном порыве ветра.

— Добрый вечер, Диана, ты, как всегда, бесцеремонна.

— Сказал прилетевший ночью в чужую Академию под амулетом блокировки. Я пыталась связаться с тобой, скажешь, не заметил?

— Старательно игнорировал, я не отвлекаюсь во время лекций.

— Ну-ну, настолько, что время отбоя тоже предпочитаешь игнорировать? Студентам уже полчаса как положено быть в постельках.

— Ты застала колдунью на крыше, ночью, в объятиях бештаферы, а тебя волнует комендантский час? Похвальная исполнительность.

— Ментор! — чуть не взвыла Вера. — Вы не помогаете!

— Любовь, даже обреченная, это прекрасно… но не после отбоя, — погрозила пальцем наставница. — Госпожа Вера, в корпус, живо. — Указала она на лестницу. — А ты — вон. — Палец уткнулся в ментора и сразу же в небо.

— Я вернусь утром с официальным визитом и полным пакетом документов. Сообщи ректору, что под угрозой была тайна моей Академии и я пресек опасность в соответствии с приоритетами. Пусть отправят людей в особняк Шанковых. Там раненый див и невменяемая колдунья. Сеньора Аверина мне очень помогла, так что ей следует выписать поощрение, а не взыскание.