Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

Всё прекратилось мгновенно. Свечение погасло, и я увидел не Анастасию Александровну Корсакову, главу рода и корпуса целителей, а ту самую маму, которую встретил в этом мире, переродившись. Молодую женщину со сложной судьбой, но не сломавшуюся ради собственных детей.

И сейчас она, сжавшись в комок на кровати, плакала от пережитой заново боли, зажмурив глаза.

Я обернулся к Василию Алексеевичу, уже вставшему на ноги и прижавшемуся к стене так, будто планировал через неё просочиться насквозь.

– Ты закончил?

Он не сразу услышал мой вопрос, пришлось повторить.

– Василий, ты закончил?

Вот теперь он заметил моё присутствие и быстро закивал. Кажется, у него седины в волосах прибавилось от пережитого испуга.

– Я почти добрался до связки, – сказал он. – Нужно продолжить.

Я посмотрел на мать. Оставлять её в таком состоянии было не просто плохо, это было чертовски опасно. Куда там Безумному Ивану, ярость Анастасии Александровны Корсаковой могла спалить полстолицы, если дать ей выйти наружу.

– Работай, Лопухин, – сквозь зубы велел я. – И не думай, что ты уйдёшь отсюда живым, если что‑то будет не так.

Василий Алексеевич приблизился к кровати осторожно. А я взял матушку за руку и погладил пальцы.

– Всё будет хорошо, мама. Я здесь, с тобой.

Услышав мой голос, она не открыла глаза, но я увидел безо всякой магии, что Анастасия Александровна чуть расслабилась. Как будто нашла опору, за которую можно держаться. Я почувствовал, как она сжимает мои пальцы сильнее, и оглянулся в сторону Лопухина.

– Продолжай. Сейчас же.

Он кивнул и протянул руки к голове матушки. Стоило холодным синим пальцам коснуться её сознания, как её тело вздрогнуло. Василий был абсолютно прав: ей было очень больно. Но и мне не легче смотреть, как она страдает. Было невыносимо.

Я повернул голову к Лопухину, ощущая непреодолимое желание свернуть ему шею. А потом добраться до каждого имени в папке. И сделать так, чтобы эти люди пожалели не просто о том, что сделали с матушкой, а о том, что вообще родились на свет.

Но Василий Алексеевич был напуган, вспотел, поседел от страха. Однако работал. И потому ещё жил. А как долго у него получится сохранять свою полезность, мы оценим потом.

Потому что снятие воздействия не отменяет совершённого. И я всё равно возьму с Лопухиных полной мерой. Даже если для этого придётся ждать ещё двадцать лет, я заставлю их пожалеть, что они взялись за этот заказ.

Василий Алексеевич уехал только под утро. Ни я, ни матушка не стали с ним прощаться, так что Лопухину, истратившему весь свой резерв за эти вечер и ночь, пришлось уходить самому. Впрочем, он был так рад, что уходит живым, что подобные мелочи его явно не волновали.

А мы с матушкой всё ещё оставались в гостевой комнате. Она лежала на кровати, с высохшими дорожками слёз на лице, пережитой болью в глазах. И фиолетовым пламенем ненависти, пылающем в радужке. Я сидел на постели, держал её за руку и гладил пальцы.

– Это было не совсем так, как он рассказывал, – произнесла она, когда молчание затянулось. – Я не просто проживала все моменты, когда чувствовала эффект воздействия. Я могла их оценить без ментального вмешательства. Так, будто смотрела на каждое событие уже избавленной от влияния. Я думала, переживу всё и будет несложно. Но потом поняла, что, когда ваш отец назвал мою дочь Катей, на её имени тоже появилась связь. Каждый раз оно вызывало у меня боль, Ваня.

Я слушал молча. Не потому, что не мог ничего сказать для поддержки, а потому, что сейчас ей это не требовалось. Нельзя было сказать, что всё теперь будет хорошо, потому что хорошо не будет. Двадцать лет влияния никуда не делись, решения остались, последствия – тоже.

И теперь со всем этим предстояло как‑то жить.

– Не знаю, – продолжила матушка, – помнишь ли ты, что с одиннадцати лет каждый год получал личные приглашение на бал лучших гимназистов от великого князя.

– Помню, мам, – подтвердил я.

– И я каждый раз врала тебе, потому что было слишком больно сближаться с ним. Со всеми ими, Долгоруковыми, Шереметевыми. Мне предлагали должность главы корпуса много лет назад, Ваня. А я… Отказалась. Потому что установка Лопухиных требовала отказываться от власти, от влияния, от любой попытки взобраться выше.

Она не заплакала в этот раз, лишь сильнее сжала мои пальцы.

– И когда Катю похитили, я могла попросить у Виктора помощи, – признала она. – Могла бороться. Я обязана была бороться, я мать, я должна была защищать своего ребёнка. Но эти твари… Боль была такой сильной, что я даже не подумала о том, чтобы попросить у него помощи. А он… Он все эти годы пытался помочь мне, Ваня. Он приходил лично, поздравлял с вашим рождением и каждый раз предлагал помощь. Он пытался всё исправить, как мог. Понимаешь?

Я кивнул, примерно догадываясь, как мыслил Виктор Павлович, и как теперь для матушки это стало откровением. Раньше ей мешало трезво оценивать из‑за влияния Лопухиных. Но теперь, когда она смогла заново переосмыслить всю свою жизнь, очевидное становилось фактом.

Виктор Павлович не просто вернул матушке бывшее имущество Корсаковых. Он сделал всё, чтобы она не смогла от этого отказаться. Великий князь уже наверняка знал, что, если речь будет идти о самой Анастасии Александровне, она откажется. А если вопрос будет поставлен так, что это награда за мои действия, то Корсаковым придётся принять всё.

Он не мог помочь ей тогда, двадцать лет назад. Он же даже женился не по своей воле, а по воле главы рода. Но теперь великий князь сам был старшим Долгоруковым, сам двигал политику, решал вопросы и, по сути, был настоящим императором России.

И его предложение руки и сердца появилось не на пустом месте.

– Я не знаю, как теперь смотреть вам в глаза, – призналась матушка. – После всего, что я сделала.

– Ты ни в чём не виновата, – возразил я. – Это сделали Шереметевы и Лопухины вместе. И только они ответят за то, что случилось с нами. Я позабочусь об этом.

Глава 7

Утро было крайне тихим. Словно даже напольные часы оценили перемены в доме и потому тикали не так громко, как обычно.

Несколько секунд я потратил, разглядывая потолок своей комнаты. Это был первый день, когда я не потянулся к будильнику, чтобы отключить его раньше срока. Матушка вчера ушла к себе досыпать, и я пока не знал, какие решения она примет после этой ночи, но достаточно понимал, чтобы уверенно заявить: от службы меня никто не освободит, а значит, после завтрака я поеду в корпус целителей и буду работать, как положено.

Скинув одеяло, я дотянулся до будильника и накрыл его рукой прежде, чем трель разлетелась по спальне. Механизм отключился, успев только тихонько звякнуть. Я вздохнул и, потерев лицо руками, направился в ванную.

Дар делал меня значительно устойчивее, чем простецы. Но это не значило, что я могу не спать вовсе. Просто для здорового сна требовалось меньше времени. И мне его сегодня не хватило – слишком поздно мы разошлись по комнатам.

Водя бритвой по лицу, я обратил внимание на собственные глаза. Потемневшие немного от усталости, чуть глубже залёгшие. Ничего смертельного или даже вызывающего у постороннего человека ассоциации с тревогой. Но я видел, что ночь не далась легко.

Одевшись сразу в форму, я спустился на завтрак. В столовой уже всё было накрыто, матушка сидела во главе стола, и с первого взгляда могло показаться, что ничего не изменилось. Она всё так же листала отчёты корпуса, всё так же хмурила брови при этом.

– Доброе утро, матушка, – первым поздоровался я, проходя к своему месту.

Анастасия Александровна оторвалась от телефона, положила устройство экраном вниз на столешницу… И улыбнулась. Возможно, впервые за двадцать лет по‑настоящему. Эта улыбка словно сошла с фотографий её молодости, когда матушка ещё была просто девицей Корсаковой и не возглавляла собственную семью.