Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

А значит, временно следовало проявить капельку уважения. Многолетняя вражда между детьми старшего рода Шереметевых не должна были сеять раздор внутри клана. Особенно теперь, когда оба ребёнка не просто выросли, а оказались в ситуации, когда Долгоруковы выбивают аристократии зубы.

Екатерина Юрьевна вошла без объявления. И тем самым подчеркнула – здесь и сейчас она не её императорское величество, государыня Российской империи, а женщина, знающая этот дом с детства.

За ней не было придворной свиты. Только двое личных охранников из рода Шереметевых застыли у двери, не проходя дальше. В самом зале Екатерине Юрьевне охрана не требовалась, и это тоже было заявление. Потому что за плечами Николая Юрьевича стояла пара сильных универсальных магов, способных не просто защитить главу рода, а перебить всех присутствующих, если Николай Юрьевич подаст сигнал.

Императрица прошла вдоль стола, и несколько человек поднялись. Потом ещё несколько. Через пару секунд встал почти весь зал.

Николай Юрьевич остался сидеть единственным из присутствующих.

– Катя, – произнёс глава рода, едва‑едва наклонив голову.

– Коля, – с тем же нескрываемым презрением, что и брат, ответила Екатерина Юрьевна.

Николай Юрьевич кивнул на свободное кресло по правую руку от себя.

– Садись, – разрешил он. – Раз уж сочла возможным явиться на совет рода без предварительного согласования с главой.

– Я сочла возможным не тратить время на твоё согласие, – спокойно ответила Екатерина Юрьевна. – Оно всё равно ничего не меняет.

Кто‑то из младших Шереметевых не удержался и тихо втянул воздух. Николай Юрьевич постучал пальцами по подлокотнику.

– Ты всё ещё в моём доме.

– Я в родовом доме Шереметевых, – поправила она. – А ты всё ещё в кресле. Не путай мебель с правом собственности. Этот дом принадлежит мне так же, как и тебе. Или ты забыл, что я тоже его дочь?

Фёдор Викторович, сидящий ближе к середине стола, медленно опустил взгляд к лежащей перед ним папке. Лицо его оставалось совершенно спокойным, но уголок рта едва заметно дрогнул. И те, кто знал достаточно, сразу же поняли: придворный такого уровня, как Фёдор Викторович, даёт знак, за кем из детей Юрия Петровича следует идти.

– Пока ты опять не утопил всё в слезливых историях о былом могуществе древних родов, поговорим о поправках, – занимая место, объявила Екатерина Юрьевна. – Тем более что после кремлёвской встречи все остальные уже начали считать, кто и сколько потеряет. А Шереметевы, судя по твоему лицу, Коля, опять собрались изображать оскорблённое благородное сословие.

– Нас действительно оскорбили, – заметил Борис Семёнович, представитель младшей ветви. – Долгоруковы руками Дарьи Михайловны протаскивают механизм контроля над родовыми арсеналами. Сегодня тяжёлое оружие, завтра автоматические системы, послезавтра личная охрана будет согласовывать каждый магазин с жандармерией.

– Боря, – мягко сказала Екатерина Юрьевна, повернув к нему голову. – Если хочешь пугать женщин на благотворительном завтраке, говори именно так. Здесь собрались люди, которые должны понимать разницу между лозунгом и механизмом.

Борис Семёнович вспыхнул.

– Я понимаю механизм.

– Тогда назови его.

В зале стало очень тихо.

Екатерина Юрьевна отвернулась от крикуна, потеряв интерес.

– Итак, теперь, когда мы все поняли, кто в этой комнате действительно понимает, что происходит, перейдём к сути. Механизм предлагается очень простой: классификация по ущербу, хранение на объектах, прошедших проверку, а перевозка по заявленным маршрутам.

Она говорила ровно, без нажима, не заглядывая в бумаги. Николай Юрьевич смотрел на сестру с выражением человека, который уже понял, что разговор пойдёт не туда, куда он собирался его вести.

– Ты пересказываешь то, что все слышали на встрече, – заметил он.

– Нет, Коля, – с достоинством качнула головой государыня. – Я объясняю, почему половина присутствующих там ничего не поняла.

Кресло под Борисом Семёновичем скрипнуло.

– Продолжай, Катя, – сказал Николай Юрьевич. – Раз уж ты пришла учить род Шереметевых считать деньги.

– Я пришла напомнить роду Шереметевых, что деньги считать нужно до того, как их потеряли, – привычно огрызнулась та.

Фёдор Викторович поднял руку.

– Говори, Федя, – разрешил Николай Юрьевич.

– По нашим оценкам, в текущем виде поправки закрывают четыре старых канала, – произнёс он. – Первый: учебные центры при охранных предприятиях. Всё, что числилось как закупленное «для подготовки», но по факту могло быть выдано в течение часа боевой группе, придётся переводить в отдельный реестр. Второй: утилизационные площадки. Потери при списании больше не переложишь на брак, если серийные номера исчезнут до переплавки. Третий: перевозка под видом промышленного оборудования. Особенно буровые установки, насосные блоки, тяжёлые генераторы. Четвёртый: музейные и родовые артефакты.

– Пятый канал ты пропустил, Федя, – заметила Екатерина Юрьевна.

Фёдор Викторович склонил голову.

– Через благотворительные фонды?

– Именно.

На другом конце стола пожилая женщина с жёстким лицом и идеально уложенными седыми волосами чуть заметно поморщилась. Анна Олеговна Шереметева отвечала за семейные фонды так давно, что половина московских приютов, больниц и училищ существовала как будто бы сама по себе, хотя на самом деле кормилась из шереметевской руки.

– Благотворительность не занимается оружием, Катя, – сказала она.

– Благотворительность занимается помещениями, транспортом, гуманитарными складами, учебными программами, охранными договорами и международными поставками оборудования, тётя Аня, – ответила её императорское величество. – Если в одной из машин под видом генератора едет разобранный станковый комплекс, это не оружие фонда. Это ошибка подрядчика. Во всяком случае, раньше это было бы ошибкой подрядчика. Когда поправки начнут действовать, а они начнут, подобная перевозка превратится в уголовное дело с конфискацией всего маршрута.

Анна Олеговна поджала губы.

– Ты предлагаешь закрыть гуманитарные коридоры?

– Я предлагаю перестать считать жандармов идиотами, – хмыкнула Екатерина Юрьевна. – Особенно после того, как им дали политическое разрешение не быть идиотами.

Николай Юрьевич холодно усмехнулся.

– Как удобно. Сначала Долгоруковы через свою девочку навязывают всем правила. Потом ты приходишь сюда и объясняешь, что сопротивление бесполезно.

– Сопротивление не бесполезно, Коля, – повернулась к нему императрица. – Оно дорого. А я не вижу смысла платить за красивое право проиграть.

Несколько глав младших ветвей переглянулись, и Екатерина Юрьевна это заметила. Не стала давить сразу, дала им самим ощутить, что Николай Юрьевич вцепился в старую модель, а она говорит о деньгах, сроках, людях и новых правилах.

Первым не выдержал Лев Аркадьевич, отвечавший за внешние поставки. Худой, с длинными пальцами пианиста и лицом человека, который спит только в самолётах.

– Если промышленное оборудование закрывается, у нас зависнут две балтийские линии и казахский транзит, – сказал он. – Не насмерть, но на три‑четыре месяца точно. Там всё завязано на универсальные контейнеры. Проверки по новому стандарту убьют сам смысл маршрута.

– Не убьют, – ответила Екатерина Юрьевна. – Разделят. Чистое оборудование пойдёт через прежние компании. Всё, что может быть истолковано как комплектующие к тяжёлым системам, выводится на отдельного оператора с публичным договором страхования и сопровождения.

Лев Аркадьевич нахмурился.

– Публичным?

– Да.

– Ваше императорское величество, вы понимаете, что слово «публичный» рядом с такими грузами обычно означает «мёртвый»?

– Обычно – да, – не стала спорить та. – Поэтому оператор будет не просто оружейным. Он будет оператором сертифицированной перевозки опасного имущества. Химия, медицинские изотопы, артефакты, тяжёлые энергетические узлы, элементы промышленной защиты. Оружие попадёт туда не как оружие, а как один из классов риска. И тот, кто захочет перевезти что‑то спорное, придёт не к контрабандисту с левой печатью, а к нам. Потому что наша печать будет дешевле, чем пытаться объяснить прокурору, почему под видом компрессора ехал блок наведения.