Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

И глядя на неё, я вдруг осознал, почему она вообще стала претенденткой на трон.

Матушка и без того была красива, я это всегда признавал. Не только потому, что был её сыном, но и как мужчина, проживший целую жизнь, прежде чем явиться на свет во второй раз. Но эта улыбка, такая живая и обжигающая своей внутренней силой, могла разить мужчин наповал штабелями.

– Утра доброго, Ванечка, – произнесла она куда мягче, чем я привык слышать. – Как спалось?

– Теперь уже прекрасно, – ответил я. – Как ты себя чувствуешь?

Она пожала плечами, и я вновь отметил, что жестов матушка стала показывать значительно больше. Раньше глава рода Корсаковых не была зажатой, скорее, собранной и всегда готовой ответить на любой удар. А теперь она распустила напряжённую пружину. Не исчезли ни двадцать прожитых под воздействием лет, ни характер, просто она позволила себе больше, чем прежде.

– Странно, – призналась матушка. – Как будто я двадцать лет прожила, глядя на собственную жизнь из‑за толстого грязного стекла. А теперь его не просто протёрли, а убрали.

Я молчал, позволяя ей продолжить, и она так и сделала:

– Мне понадобится время, чтобы всё переосмыслить заново, – чуть тише проговорила Анастасия Александровна, вновь становясь не просто женщиной, а главой рода Корсаковых. – И до тех пор никому не следует знать, что воздействие было убрано. Шереметевы сейчас всё ещё на коне, и в отсутствие Долгоруковых обязательно попытаются укрепиться. Лопухины пока что будут вне игры, и главное от них мы получили – они вернули мне меня.

– Ты не хочешь мстить, – кивнул я.

– Ваня, я не дурочка, чтобы с шашкой наголо кидаться на врагов, – холодно усмехнулась она. – Высший свет так вообще не работает. Как только начинается насилие, ты уже проиграл. Потому что расплата всё равно наступит. Ни одна кровная месть не может пройти бесследно для Российской империи, а значит, мы подставим себя, если начнём глупо резать всех, кто двадцать лет держал меня под замком.

Я хмыкнул в ответ, но спорить не стал. В этот самый момент в столовую вошла Катя. Сестра уже была причёсана, накрашена и одета не в домашнее платье, а в наряд для прогулки. Ничего вызывающего, но с первого взгляда становилось ясно: сестра намерена поражать своей красотой.

– Доброе утро! – бодро поздоровалась она.

На миг лицо матушки дрогнуло, но она удержала голос. И всё же сейчас он прозвучал гораздо мягче, чем прежде. Потому что имя дочери больше не причиняло ей боль.

– Утро, Катенька, – произнесла она, и наш маленький рыжий огонёк сбилась с шага.

– Мама?

В этом вопросе было столько удивления, надежды и отчаяния маленькой девочки, которую собственная мать никогда не подпускала достаточно близко. Да, матушка никогда не показывала, что ей больно от одного имени дочери. Окружала её заботой, но между ними двумя всегда оставалась незримая преграда.

И теперь она исчезла.

– Ваня снял влияние Лопухиных? – воскликнула Катя, мгновенно уловив суть изменений.

– Да, – не стала поправлять её матушка. – И теперь вы оба будете видеть не совсем ту женщину, к которой привыкли. Нам придётся знакомиться заново…

Договорить она не успела. Катя бросилась к стулу главы рода и заключила её в объятия. Крепкие, такие, каких никогда бы не позволила до снятия воздействия. И Анастасия Александровна отступила, оставив после себя просто мать, которая впервые в жизни обнимает собственную дочь без боли.

– Мама! Мама! Мамочка! – повторяла Катя, продолжая сжимать её в объятиях.

По лицу сестры покатились слёзы, и если прежде матушка непременно бы заставила дочь их вытереть, теперь просто позволяла ей плакать. Руки главы рода Корсаковых гладили её по волосам и спине, медленно отогревая шестнадцатилетнюю девицу, которая впервые встретилась с собственной матерью по‑настоящему.

Мне‑то всегда было проще. Память прошлой жизни позволяла иначе реагировать на всё, что происходит вокруг. В том числе и отстранённость матери, человека, который впустил меня в этот мир. Я был «особенным» ребёнком, к которому не каждый сможет найти не только подход, но и понимание.

Кате было гораздо сложнее.

– Ну всё, маленькая, – произнесла Анастасия Александровна. – Давайте завтракать, заодно и поговорим.

– Ты теперь такой и останешься? – спросила Катя. – Пожалуйста, скажи, что да.

Матушка улыбнулась ей открыто и тепло.

– Останусь, доченька. И мы с тобой непременно наверстаем все годы, которые у нас отняли враги рода Корсаковых. Но это будет чуть позднее, – добавила она.

Катя мгновенно собралась и, вытирая слёзы салфеткой, сама договорила за неё:

– Потому что никто не должен знать, что ты изменилась. И чтобы мы могли сами решить, когда и как реагировать. Потому что Корсаковы уже участвуют в политике.

– Мне одновременно больно от того, что ты это понимаешь, – проговорила матушка, указывая рукой ей на стул. – И в то же время я горжусь, что у меня выросли такие замечательные дети. Пожалуйста, давайте позавтракаем и всё, наконец, обсудим.

Первое время мы ели молча.

Если бы я не знал собственную мать, я бы мог заподозрить, что пауза, о которой она говорит, вызвана новой установкой Лопухиных. Но глава рода была собой больше, чем прежде. И как раз потому, что я знал, как она мыслит по‑настоящему, её желание не рубить сплеча не вызывало у меня сомнений.

Я могу себе позволить говорить о мести и планировать её. Но глава рода – это не пустая формальность, за все мои действия отвечать будут все Корсаковы, и Анастасия Александровна в первую очередь.

Когда мы перешли к десерту, матушка отложила ложечку и начала:

– Итак, дети, теперь поговорим серьёзно. Моё возвращение что‑то изменит, это неизбежно. Нам придётся действительно учиться заново узнавать друг друга. Потому что всю вашу жизнь вы видели не ту, кем я была. И я очень прошу вас дать мне маленькую поблажку: я сегодня впервые открыла глаза свободной.

Её голос чуть дрогнул.

– Но я хочу, чтобы вы знали: я по‑прежнему ваша мать, я всё так же люблю вас. И в этом мире не будет никого, кто будет вам так же верен, как я. Катя, ты собиралась на прогулку со Строгановой и Ростовой?

– Да, меня пригласили после приёма, – подтвердила сестра.

– Хорошо, нам понадобятся союзники, – кивнула матушка.

– Мы выходим в политику? – уточнил я.

Анастасия Александровна серьёзно взглянула на меня.

– Да, Ваня. Отступать уже некуда. А когда закончится съезд Долгоруковых, я бы хотела заново познакомиться с Дарьей Михайловной. Теперь, без навязанных преград, это будет правильно. Должна же я узнать, какова не только будущая императрица, но и избранница моего любимого сына.

Москва, родовая резиденция Шереметевых.  

Большой зал родового совета строили ещё в те времена, когда Шереметевы не нуждались в объяснениях, почему именно им положено сидеть ближе к государю, чем большинству остальных фамилий Российской империи. Высокие окна, тяжёлые портьеры, тёмное дерево стен, портреты предков, глядящие сверху с таким выражением лиц, будто все живые вокруг – временная ошибка истории. В центре зала стоял длинный прямоугольный стол. Шереметевы никогда не притворялись равными между собой. Во главе, в высоком кресле с резными подлокотниками, сидел Николай Юрьевич.

Глава рода, получивший кресло сразу после того, как его отец, глава Тайной канцелярии, застрелился в собственном кабинете.

Слева от Николая Юрьевича расположилась старшая линия, справа – главы младших ветвей. Дальше от главы рода – управляющие родовыми предприятиями, финансисты, юристы, силовой блок, представители фондов, прессы, торговли, логистики, охранных компаний и старых активов.

Николай Юрьевич курил, поглядывая на часы. Не дело, конечно, что ему, главе рода Шереметевых, приходится ждать собственную сестру, вся заслуга которой в том, что она вовремя раздвинула ноги перед будущим императором. Но Екатерина Юрьевна всё ещё оставалась императрицей. Ненадолго, правда.