Корсаков. Тетралогия (СИ) - Кощеев Владимир

Я вздохнул, прекрасно понимая, зачем это было сказано. Хотел бы я быть не прав, но полагаю, очень скоро от меня попросят комментарий по поправкам в закон о тяжёлом вооружении. Тема, которую Дарья подняла как раз перед нападением в «Мидине» и которая стала основным лейтмотивом в благородных кругах последних дней.

И в которую лезть мне было просто нельзя. Как сказал один умный артист, когда его спросили о политике: «Я актёр, я говорю то, что пишут другие люди». Вот и я целитель, который спасает жизни и ни черта не понимает в местной армейской и законодательной системе.

– Отдельно политические наблюдатели обращают внимание на то, что интерес к графу Корсакову возник на фоне широкой дискуссии о безопасности в столице и будущем регулировании тяжёлого оружия в городской черте. Впрочем, сам Иван Владимирович Корсаков никаких политических заявлений по этому поводу не делал.

Вот и всё, можно сказать. Долгоруковы уже скрестили меня с вопросом внутренней политики. Теперь, как жертва нападения, я буду практически обязан что‑нибудь сказать. И нужно будет утрясти этот вопрос с Дарьей. Раз уж она моя будущая невеста, я буду поддерживать её решения, а не свои предлагать.

– Выключи, – сказал я, и Семён моментально погасил радио.

Автомобиль въехал на территорию нашего особняка, и я выбрался наружу. Матушка стояла на крыльце в форме – тоже недавно вернулась со службы. В руках у неё была толстая папка.

– Добрый вечер, матушка, – первым поприветствовал её я. – Как ты?

Анастасия Александровна улыбнулась, обняла меня и только после этого ответила:

– Всё замечательно, сынок.

Я кивнул на документы в её руках.

– Снова работа на дом?

– Нет, Ваня. Лопухин прислал те части архива, которые обещал для тебя. Будем читать вместе?

Глава 10

Воскресенье началось с тишины. После почти бессонной ночи, затем работы и вечера за чтением архива Савелия Сергеевича Лопухина, выспаться было просто необходимо. И вот я смотрел на будильник, на котором оставалась минута. Проснулся сам, по привычке, успевшей выработаться и не давшей продрыхнуть весь день.

Вздохнув, я отключил будильник и пошёл приводить себя в порядок. Из отражения на меня смотрел молодой мужчина, уже ни капли не уставший, хотя зелёные глаза всё ещё не блестели так, как после полноценного отдыха.

Матушка и сестра всё ещё спали, так что позавтракал я в одиночестве. Заодно полистал новости на телефоне, пока не было необходимости следовать строгим правилам. Информационное поле уже пережевало наш с Дашей поход в кино, и теперь общество кормили новыми сводками по нашим отношениям – мою дуэль с генерал‑губернатором Выборга преподносили как «Иван Владимирович заступился за честь своей возлюбленной, которую Филиппов оскорбил». О том, что за всем этим стоял какой‑то политический и экономический подтекст, новостные каналы как будто забыли.

Однако, судя по комментариям, народу нравилось. Людям вообще не нравится думать, оценивать, считать, что на самом деле происходит. Хлеба и зрелищ, и больше ничего не нужно. Ну и налоги с ценами пониже, конечно. А новость о том, что очередного казнокрада наказали – и вовсе бальзам на душу населения.

Допив кофе, я сел в машину, и Семён молча повёз меня в Ясенево. Прошло достаточно времени с моего прошлого визита, теперь предстояло посмотреть, как исполнили мои распоряжения Марк Миронович и Назар Иванович. Так‑то я знал, что мы перебросили часть своих людей для охраны лечебницы, но в подробности не вдавался.

Москва за окном давно проснулась и теперь уже суетливо занималась своими делами. Пылали вывески с рекламой, сверкали отмытые перед утренней сменой такси. Какой‑то лихач врезался в ограждение на МКАДе так, что от дорогого автомобиля осталась лишь гармошка, забрызганная кровью. Рядом с местом аварии уже стояли машины дорожной полиции, готовился забрать металлолом эвакуатор.

Семён вёл машину молча, радио тихо перебирало песни – достаточно бодрые, чтобы не усыплять слушателей с утра, и при этом не слишком заводные. Какая‑то певичка ртом под безликий бит подвывала, изображая то ли постельную сцену, то ли боль от похмелья. Ничего необычного.

Наконец, показалось наше имение. Изменения бросились в глаза сразу – появились дополнительные посты на территории. И хотя никто не стал обносить забор колючей проволокой, но камер прибавилось, и охрана увеличилась. Некоторых я узнал – люди Корсаковых оказались вплетены в общую систему.

Семён остановил автомобиль у административного корпуса, и я выбрался наружу. Назар Иванович и Марк Миронович уже встречали меня на крыльце.

– Ваше сиятельство, – хором поприветствовали они меня. – Доброе утро.

– Утро доброе, господа, – наклонив голову, ответил я. – Сначала пациенты, потом будем говорить. Марк Миронович, проводите.

– Конечно, ваше сиятельство, – отозвался заведующий. – Прошу вас следовать за мной.

Мы перешли к первому корпусу, и я сразу же включился в работу. Пациентов было много, но особенных случаев среди них не имелось. Меня нужно было ждать неделю, а до того времени – дожить. Потому люди поступали в порядке очерёдности, получали помощь на месте, и некоторые уже выписались, уходя с назначениями на руках и планом полного лечения.

Корсаковым была не нужна личная лечебница, где принимают только целители рода. А потому персонал никуда не делся, продолжая работать, как обычно. Но это не значило, что каждый, кто обращался в нашу лечебницу, не хотел попасть сразу к целителю, который поставит на ноги за считаные минуты.

У пятого пациента я задержался дольше впервые. Глиобластома IV степени, две операции в анамнезе. И повреждённый измученный мозг в черепной коробке. Мужчина за пятьдесят уже походил на живой труп, и я присел рядом с ним.

– Сергей Павлович, я буду исправлять то, что другие не могут, – предупредил я. – Сейчас я вас усыплю, затем сделаю всё, что возможно, и когда вы проснётесь, это не будет значить, что вы абсолютно здоровы. Судя по вашей медицинской карте, у вас генетическая предрасположенность. Поэтому не советую считать, что всё закончилось и вам можно жить, как прежде. В гены я не полезу, и просто не смогу убрать то, что вы унаследовали.

Он посмотрел на меня с тенью усмешки.

– Ваше сиятельство, в моём положении даже лишний год с внучкой – уже подарок, – ответил мужчина.

– Тогда постараемся сделать так, чтобы он не стал для вас последним.

Наложив на него целительский сон, я принялся за работу. Вмешательства хирургов были аккуратными, но всё же оставили свой след. А я уже не впервые работаю с мозгом. Левин не был одарённым, а потому я мог работать без опасений стереть его дар, как было с Лопухиным.

Раковые клетки распадались под моей рукой, и я использовал их энергию для того, чтобы восстановить здоровые ткани. Процесс шёл медленно, я не спешил, чтобы не натворить дел. Рисковать, заливая голову пациента силой, чтобы всё шло само собой, я не собирался.

Мозг не рука, которую можно восстановить механически. Повреждённые участки уже потеряны, и без них процесс может вырастить нечто совершенно не похожее на настоящие мозги. А значит – контроль и ещё раз контроль.

Полчаса я работал с головой пациента, убрав заодно следы хирургического вмешательства. А потом принялся исправлять сопутствующие повреждения. Рак IV степени – это не просто проблема в определённой точке, а смертный приговор, когда процесс настолько далеко зашёл, что во всём организме накопилось слишком много проблем. Тем более после того, как нарушена работа органа, отвечающего за функционирование всего тела.

Спустя ещё полчаса я наконец откинулся на спинку стула. Резерв был ещё полон сил – убитые клетки Левина помогли не растратить себя до предела.

– Иван Владимирович? – подал голос Марк Миронович.

– Идёмте дальше, – уже поднимаясь со стула, ответил я.

Следующей серьёзной пациенткой стала одиннадцатилетняя девочка с тяжёлой врождённой недостаточностью. С ней было намного проще, кардиология давалась мне значительно легче. Как будто у моего дара имелись внутренние бонусы на работу с сердечно‑сосудистой системой. По ощущениям – на четверть меньше расхода сил и на столько же лучше отзывчивость тканей.