Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael"

— С реки, откуда ещё, — Бес ухмыльнулся. — Что, не узнал?

Коряга смотрел на него, на нас, на «Плясуна». Потом повернул голову к столбу с колокольчиками и уставился на них. Потом снова на нас.

— Вы как прошли? — голос его сел до сипа. — По воздуху, что ли?

— По воде, — сказал Бес.

— По воде⁈ — Коряга отшатнулся. — Звонцы же молчали! За много лет, ни одна душа не прошла, чтоб не звякнуло! Ни одна!

Он осёкся. Глаза его метнулись к избушке, где у стены стоял топор. Затем старик прыгнул сам, подхватывая оружие.

— Навьи! — заорал он, выставив топор перед собой. — Упыри! С того света явились!

Левой рукой он шарил по груди, нащупывая обереги. Наконец он нащупал связку костяных фигурок на засаленном шнурке и вцепился в них, бормоча под нос:

— Чур меня, чур… Перуне, отец громов, оборони… Велес, хозяин путей, закрой дорогу нечисти…

— Коряга, ты сдурел? — Бес поднял руки, показывая пустые ладони. — Это ж я! Бес! Помнишь меня?

— Бес⁈ — старик вытаращился на него. — Какой Бес⁈ Бес на Городец ушёл полгода назад! А ты… ты навья! Личину его надел! Не подходи!

Он взмахнул топором, и Бес отступил на шаг.

— Дед, успокойся…

— Не подходи, говорю! — Коряга пятился к избе, не сводя с нас глаз. Топор дрожал в его руке, обереги звякали на груди. — Живые так не ходят! Звонцы бы звякнули! Звонцы всегда звякают! Никто, слышите⁈ Никто не прошёл!

Глава 9

— Дед, убери топор, — Бес поднял руки ладонями вперёд. — Это я, Бес. Живой и тёплый. Можешь потрогать, если не веришь.

Коряга не опустил топор. Он стоял, прижавшись спиной к стене избы, и бормотал обережные наговоры, не сводя с нас глаз.

— Навьи тоже тёплые бывают, — просипел он. — Пока кровь чужую не выпьют. Я знаю. Бабка рассказывала.

— Твоя бабка, — Бес вздохнул, — была старая дура, пусть земля ей пухом будет. Навьи холодные, это все знают, а я тёплый и голодный. Жрать хочу так, что сейчас тебя съем, если ты нас в избу не пустишь.

— Не подходи!

— Дед, ну хватит уже…

— Коряга, — я шагнул вперёд, и старик вскинул топор выше. — Если бы мы были навьями, мы бы тебя уже сожрали. Пока ты спал на своей бочке. Так?

Старик моргнул. В глазах его мелькнуло сомнение.

— А мы не сожрали, — продолжил я. — Мы тебя разбудили. Вежливо. По имени позвали. Разве навьи так делают?

— Не… не знаю…

— Не делают. Навьи молча жрут, а мы разговариваем. И вообще, — я обернулся к Бурилому, — Атаман, может, и правда сожрём деда? Смотри, какой упитанный. На четверых хватит.

Бурилом хмыкнул.

— Костлявый он. Одни жилы. Давай лучше того, который помоложе.

— Это ты про меня, что ли? — Волк оскалился. — Сам себя жри, медведь старый.

— Я невкусный, потому что горький.

— А я, значит, вкусный⁈

— Ты нежный. Боярская косточка.

— Да пошёл ты…

Коряга смотрел на нас, и топор в его руке медленно опускался. Мы переругивались, толкались, и это было так по-человечески обыденно, что никакая нечисть так себя вести не могла.

— Вы… вы и правда живые? — спросил он наконец.

— Живее некуда, — Бес подошёл к нему и хлопнул по плечу. Коряга вздрогнул, но не отшатнулся. — Видишь? Тёплый. И воняю, как живой. Навьи не воняют, дед, а я воняю. Два дня в лодке, сам понимаешь.

— Воняешь, — согласился Коряга. Он принюхался, и лицо его чуть расслабилось. — Это да. Воняешь ещё как.

— Ну вот. А теперь убери топор и пусти нас погреться. Замёрзли как собаки.

Коряга помедлил. Посмотрел на топор в своей руке, будто удивляясь, как он там оказался. Потом опустил его и прислонил к стене.

— Ладно, — буркнул он. — Заходите. Только этого, — он кивнул на меня, — этого я всё равно не понимаю. Как он вас провёл? Звонцы же…

— Талан у него, — сказал Бес. — Большой талан. Не бери в голову, дед. Пошли в избу, там расскажу.

Изба у Коряги была маленькая, тёмная и воняла рыбой, но после ночи на воде и она казалась дворцом. Мы ввалились внутрь, расселись кто где — Бурилом на лавку, Волк на чурбак, Бес прямо на пол, привалившись к стене. Коряга засуетился, раздувая угли в очаге.

— Лодку спрятать надо, — сказал Бурилом. — Чтоб с воды не видать.

— Сделаем, — Коряга кивнул, не оборачиваясь. — Сарай у меня есть, старый. Туда затащим, сетями закидаем, никто не найдёт.

— Добро.

Отогревшись, мы вытащили «Плясуна» на берег и затолкали в покосившийся сарай. Завалили сверху старыми сетями, досками, всяким хламом, который у Коряги копился годами. Когда закончили, от «Плясуна» не осталось и следа — просто куча мусора в старом сарае, каких на любом берегу десятки.

— Вот, — я достал из мешка узел. Показал Коряге. — Держи, отец. За постой.

Старик уставился на узел. Вскинул взгляд на меня, а потом снова на узелок.

— Это что?

— Соль. Рыбу засолишь.

Коряга взял узелок трясущимися руками. Развязал тряпицу, поднёс к лицу. Понюхал. Лизнул крупинку и глаза у него стали влажными.

— Белая, — прошептал он. — Чистая. Выварка значить.

— Она самая.

— Да тут… тут… — он взвешивал узел на ладонях, — тут надолго хватит, если бережно! У меня лещи третий день тухнут, на рынке за щепоть серой дряни три шкуры дерут, а тут…

Он помолчал, потом сглотнул. Прижал узелок к груди и посмотрел на меня так, будто я ему жизнь спас.

— Боги тебя хранят, сынок, — сказал он тихо. — Вовек не забуду. У дочки же орава, а я помогаю вот, пока ноги носят…

Он спрятал соль за пазуху, поближе к телу, как прячут самое дорогое. Большой узел смешно оттопырил его рубаху. Этот старик будет молчать из благодарности, а благодарность, бывает, крепче любого страха.

— Нам в город надо, — сказал Бурилом. — Дорогу покажешь?

— Бес знает, — Коряга мотнул головой. — Он тут вырос. Проведёт. А я… я тут посижу. Постерегу добро ваше.

Он похлопал себя по груди, где лежал узел, и беззубо, счастливо улыбнулся, как ребёнок, получивший подарок.

— Пошли, — сказал Бес, поднимаясь. — До утра нам управиться надо.

Бес вёл нас через Посад. Факелы горели на перекрёстках, бросая рыжие пятна на деревянные настилы, которые местами утонули в грязи, а местами торчали из неё, как рёбра дохлой рыбины.

Везде пахло рыбой — сырой, вяленой, тухлой, копчёной. Рыбой и потрохами, рыбой и дымом, рыбой и человеческим потом. Я думал, что привык к запахам после Гнезда, но тут было что-то особенное. Такой концентрированный дух, что с непривычки аж слёзы из глаз вышибал.

— Нерест начался, — пояснил Бес, не оборачиваясь. — Рыба прёт со всей реки. Самое время ловить, солить, коптить. Только вот беда — соли нет.

— Совсем? — спросил Бурилом.

— Почти. Изяслав торговый путь держит, а с ним и соль. Что в город попадает — втридорога продают. Рыбаки воют, бабы ругаются, купцы наживаются. Обычное дело по весне.

Мы шли мимо покосившихся, вросших в землю домов с подслеповатыми окошками, затянутыми бычьим пузырём. Кое-где уже горел свет. Хозяйки выплёскивали помои прямо на улицу, не глядя, кто там идёт. Волк едва увернулся от зловонной струи и выругался сквозь зубы.

— Тише, — Бес обернулся. — Тут так принято. Не лезь в драку, нам светиться ни к чему.

Впереди показался перекрёсток. Факел на столбе горел ярче других, и в его свете я разглядел троих. Стражи в стёганках, с рогатинами, стояли у забора и лениво переговаривались.

— Стража? — спросил я тихо.

— Она, — Бес кивнул. — Не дёргайся. Они не шпионов ищут. Смотрят, чтоб пьяные драки не начинались. На нас им плевать.

Мы прошли мимо стражников, и те даже головы не повернули. Четверо угрюмых, молчаливых мужиков — таких тут полгорода. Кому до нас дело?

За перекрёстком потянулись лавки — закрытые ещё, но уже с признаками жизни. Несмотря на очень раннее утро, приказчики выносили товар, раскладывали на прилавках, переругивались с соседями. Разговоры долетали обрывками: