Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Валерий Павлович, — вклинился я, когда он на секунду замолчал, набирая воздух. — Никто не спорит, что в ваших руках это грозное оружие. Но вы — ас. Штучный экземпляр. А нам воевать огромной, многомиллионной армией. В кабины сядут мальчишки-комсомольцы с налетом в двадцать часов. А эта машина ошибок не прощает. Чуть перетянул ручку — штопор. Отвлекся — сваливание. Мы погубим больше курсантов на взлете, чем уничтожит противник в бою.

Чкалов посмотрел на меня с нескрываемым презрением.

— А мы научим! — отрезал он. — Советский человек преодолеет все преграды! Советский летчик освоит любую технику! Нам не нужны летающие трамваи, которые сами по рельсам едут. Нам нужны острые клинки! Да, о них можно порезаться, если руки кривые. Но зато — как режет!

Он снова повернулся к Сталину.

— И потом, Иосиф Виссарионович. Этот самолет мы можем делать везде. Он деревянный! Береза, сосна, шпон, стальная труба, перкаль. Любая мебельная фабрика с этим справится. А товарищ Брежнев предлагает нам ждать, пока мы построим алюминиевые заводы, завезем американское оборудование? А воевать когда будем? В сороковом году? А если завтра?

«Именно, в сороковом. А то и в 41-м.» — хотел ответить я… и не мог.

— И еще, — Чкалов продолжал атаку. — Закрытая кабина… Фонарь этот, который Брежнев хочет. Зачем? Чтобы летчик уснул? Летчик-истребитель должен чувствовать поток, слышать свист ветра, видеть врага своими глазами! Скорость? Да моноплан Поликарпова уже сейчас дает четыреста тридцать семь километров в час! А там, глядишь, «Райт» товарищ Швецов модернизирует, и он все пятьсот пойдет! Куда больше?

Сталин слушал, попыхивая трубкой. По выражению лица вождя я видел, что чаша весов склоняется не в мою пользу. Сталин ценил простых, дерзких и понятных людей. Чкалов предлагал героизм, дешевизну и немедленный результат. Мои же предложения сулили сложные технологии, колоссальные затраты и долгую учебу.— Убедительно, — произнес он. — Вот видите, товарищ Брэжнев. Практика говорит другое. Народные герои выбирают Поликарпова. Они хотят драться, а не летать в комфорте.

Подойдя к столу, Иосиф Виссарионович взял модельку И-16 и ласково погладил ее по деревянному крылу.

— Ми не можем игнорировать мнение лучших пилотов. И-16 пойдет в серию. Массовую. Завод номер двадцать один в Горьком уже готовится. А ваши И-17… неизвестно еще, что из них получится. Лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Чкалов победно выпрямился, оправив френч. Он выиграл этот бой на вираже. Но за этим выигрышем скрывалась цена в тысячи жизней в сорок первом году, когда деревянные «ишачки» встретятся с немецкими «мессерами», бьющими не в маневренном бою, а сверху, на вертикалях.

В отчаянии я переводил взгляд с волевого лица комбрига Чкалова на мягкий, лоснящийся профиль Ворошилова, от него — на окутанного дымом Сталина. Никто из них не понимал того, что сейчас происходит. Поступление И-16 на вооружение наших ВВС — это катастрофа. Кроме перечисленных проблем с летными качествами, он порождал сразу несколько проблем. Во-первых, советские летчики, получив недостаточно скоростной, но маневренный моноплан, приобретут крайне вредную привычку сражаться не на вертикалях, а на виражах. Во-вторых, в руководстве ВВС появится опасная самоуспокоенность — формально, у нас будет на вооружении скоростной истребитель, а значит, на несколько лет все проекты аналогичных машин будут идти крайне вяло. Ну а самое хреновое — этот самолет, рассчитанный на архаичную технологию, законсервирует технологическое перевооружение наших авиазаводов.

И Сталин, и Ворошилов, и скорее всего, даже Чкалов рассуждают одинаково: нельзя допускать простоя предприятий авиапромышленности. Но на самом деле для переоснащения заводов новым оборудованием их надо именно остановить! На сегодняшний момент у нас есть всего лишь 2 авиазавода, способных производить цельнометаллические самолеты — заводы в Филях и в Воронеже. И все. Остальные при всем желании не могут делать цельнометаллический полумонокок, и если не сделать что-то прямо сейчас — такая ситуация продлится вплоть до войны.

Стало ясно: настал решающий момент. Сейчас или никогда. Спорить с Чкаловым напрямую сложно. Он летчик, находится в «своей стихии». Но у меня тоже есть свои козыри.

— Хорошо, товарищи. Вы все считаете, что И-16 — хороший самолет. А если я докажу, что это не так?

Глава 10

Тишина в кабинете сгустилась до такой степени, что стало слышно, как тикают часы. Не опуская глаз, я стоял навытяжку, хотя инстинкт самосохранения — тот самый, доставшийся в наследство от настоящего Леонида Ильича, — отчаянно вопил, требуя втянуть голову в плечи и срочно начинать каяться.

По сути, только что я бросил вызов любимцу ВВС, да еще и заявил Хозяину, что «ишачок» И-16, который так понравился и Алкснису и Чкалову, — машина опасная, строгая, да еще и не лучшая по ТТХ.

Сталин медленно прошелся вдоль длинного стола. Мягкие сапоги почти беззвучно ступали по ковровой дорожке. Остановившись у карты спиной ко мне, в раздумье он выпустил из трубки в высокий потолок сизую струю дыма.

— Значит, плохой истребитель? — не глядя на меня, повторил он. — Нэудачный, говорите? Неустойчивый?

— Аэродинамически неустойчивый, товарищ Сталин, — с предельной твердостью повторил я. — Для аса вроде Валерия Павловича это плюс — маневренность. Для сержанта, которого мы выпустим из училища с налетом в тридцать часов, — это верная смерть. Он сорвется в штопор на первом же вираже. И при этом, все эти жертвы напрасны. На Западе уже есть машины сопоставимого класса, а завтра у них появятся самолеты на голову лучше.

Вождь резко обернулся. Желтоватые тигриные глаза впились мне в лицо.

— Смелое заявление, товарищ Брэжнев. Очень смелое. Товарищ Алкснис считает иначе.

Он вернулся к столу и придавил тяжелой трубкой какой-то документ.

— Ладно. Доказывайте. Действуйте!

Но стоило мне вздохнуть с облегчением, как, тут же прилетел следующий удар.

— Но учтите: если вы охаяли хорошую машину, а свой проект — этот ваш И-17 — провалите… или если он окажется не готов к сроку… — Сталин сделал паузу, весомую, как гранитная могильная плита. — Спрос будет двойной. И за срыв сроков, и за вредительство. Идите.

Мы вышли из кабинета вместе с Валерием Чкаловым. Климент Ефремович остался у Сталина.

Комбриг был мрачнее тучи. Желваки на широких скулах ходили ходуном. Только что на его глазах я раскритиковал его любимую игрушку, «ишачка», на котором он крутил такие петли, что у зрителей останавливалось сердце.

— Валерий Павлович, — я придержал его за локоть. — Не спешите с выводами. Вот увидите наши машины…

Чкалов резко развернулся, сбросив мою руку.

— О чем речь, товарищ Брежнев? — процедил он сквозь зубы. — Вы красиво поете. Только я летаю на реальных самолетах, а не на американских картинках. Поликарповская машина — это птица. Живая, верткая. И вот она — есть, бери и ставь на поток! А вы хотите нас в тяжелые утюги пересадить?

— Я хочу, чтобы вы попробовали, — спокойно объяснил я, выдерживая его взгляд. — Когда будет готова наша опытная машина. И-17.

— Вот когда будет машина — тогда и будет разговор, — отрезал Чкалов. — А пока я вижу только болтовню да бахвальство!

Он с силой нахлобучил фуражку, коротко кивнул Поскребышеву и широким, упругим шагом вышел в коридор, хлопнув дверью так, что в графине на столе дзынькнула пробка.

Поскребышев поднял на меня воспаленные от бессонницы глаза. В его взгляде мелькнуло что-то вроде мимолетного сочувствия — так смотрят на сапера, который вернулся с поля, еще не подозревая, что это была лишь разминка.

— Послезавтра, Леонид Ильич, — негромко произнес он, — назначено расширенное совещание по результатам поездки в Америку. Будут Микоян и Михаил Каганович.

— Каганович? — я напрягся, чувствуя, как в крови снова закипает адреналин.

— Михаил Моисеевич вернулся из инспекции злой. Ходит петухом. Говорят, готовит разгромный доклад о вашей поездке. — Поскребышев чуть понизил голос. — Настроен воинственно. Собирается поставить вопрос о нецелевом расходовании валюты. Мол, турист Брежнев просто катался туда-сюда по всей Америке, а самолетов так и не купил.